Оцените </HITPARAD/> этот текст:


          Джордж Гордон Байрон. Дон Жуан




----------------------------------------------------------------------------
     Перевод Т.Гнедич
     Собрание сочинений в четырех томах. Том 1. М., Правда, 1981 г.
     OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------


          ПОСВЯЩЕНИЕ



          1



                  Боб Саути! Ты - поэт, лауреат
                  И представитель бардов, - превосходно!
                  Ты ныне, как отменный тори, аттестован:
                  это модно и доходно.
                  Ну как живешь, почтенный ренегат?
                  В Озерной школе все, что вам угодно,
                  Поют десятки мелких голосов,
                  Как "в пироге волшебном хор дроздов;


          2



                  Когда пирог подобный подают
                  На королевский стол и разрезают,
                  Дрозды, как полагается, поют".
                  Принц-регент это блюдо обожает.
                  И Колридж-метафизик тоже тут,
                  Но колпачок соколику мешает:
                  Он многое берется объяснять,
                  Да жаль, что объяснений не понять.


          3



                  Ты дерзок, Боб! Я знаю, в чем тут дело!
                  Ведь ты мечтал, с отменным мастерством
                  Всех крикунов перекричав умело,
                  Стать в пироге единственным дроздом.
                  Силенки ты напряг довольно смело,
                  Но вмиг на землю сверзился потом.
                  Ты залететь не сможешь высоко. Боб!
                  Летать крылатой рыбе нелегко, Боб!


          4



                  А Вордсворт наш в своей "Прогулке" длительной -
                  Страниц, пожалуй, больше пятисот -
                  Дал образец системы столь сомнительной,
                  Что всех ученых оторопь берет.
                  Считает он поэзией чувствительной
                  Сей странный бред; но кто там разберет,
                  Творенье это - или не творенье,
                  А Вавилонское столпотворенье!


          5



                  Да, господа, вы в Кезике своем
                  Людей получше вас всегда чурались,
                  Друг друга вы читали, а потом
                  Друг другом изощренно восхищались.
                  И вы сошлись, естественно, на том,
                  Что лавры вам одним предназначались.
                  Но все-таки пора бы перестать
                  За океан озера принимать.


          6



                  А я не смог бы до порока лести
                  Унизить самолюбие свое, -
                  Пусть заслужили вы потерей чести
                  И славу, и привольное житье.
                  В акцизе служит Вордсворт - всяк при месте;
                  Ваш труд оплачен - каждому свое.
                  Народ вы жалкий, хоть поэты все же
                  И на парнасский холм взобрались тоже.


          7



                  Вы лаврами скрываете пока
                  И лысины и наглость, но порою
                  Вы все-таки краснеете слегка
                  Нет, я вам не завидую; не скрою -
                  Я не хотел бы вашего венка!
                  Притом ведь лавры получают с бою:
                  Мур, Роджерс, Кэмбел, Крабб и Вальтер Скотт -
                  Любой у вас всю славу отобьет.


          8



                  Пусть я с моею музой прозаичной
                  Хожу пешком - а ваш-то конь крылат!
                  Но да пошлет вам бог и слог приличный,
                  И славу, и сноровку. Как собрат,
                  Я воздаю вам должное - обычный
                  Прием, которым многие грешат! -
                  Едва ль, на современность негодуя,
                  Хвалу потомков этим заслужу я.


          9



                  Но тот, кто лавры хочет получить
                  Лишь от потомства, должен быть скромнее:
                  Он сам себе ведь может повредить,
                  Провозгласив подобную идею.
                  Порой эпоха может породить
                  Титана, но как правило - пигмеи
                  Все претенденты. Им, читатель мой,
                  Один конец - бог ведает какой!


          10



                  Лишь Мильтон, злоязычьем уязвленный,
                  Взывал к возмездью Времени - и вот,
                  Судья нелицемерный, непреклонный,
                  Поэту Время славу воздает.
                  Но он не лгал - гонимый, угнетенный,
                  Не унижал таланта, ибо тот,
                  Кто не клевещет, кто не льстит, не гнется,
                  Всю жизнь тираноборцем остается.


          11



                  О, если б мог восстать, как Самуил,
                  Он, сей старик, пророк, чей голос властный
                  Сердца монархов страхом леденил!
                  О, если б он воскрес, седой и страстный!
                  Глаза слепые он бы обратил
                  На злобных дочерей. Но и несчастный
                  Не льстил бы он ни трону, ни венцу,
                  И не тебе, моральному скопцу,


          12



                  Преступник Каслрей - лукавый, ловкий,
                  Ты холеные руки обагрил
                  В крови Ирландии. С большой сноровкой
                  Ты в Англии свободу придушил.
                  Готовый на подлейшие уловки,
                  Ты тирании ревностно служил,
                  Надетые оковы закрепляя
                  И яд, давно готовый, предлагая.


          13



                  Когда ты говоришь парадный вздор,
                  И гладкий и пустой до омерзенья,
                  Льстецов твоих - и тех смолкает хор.
                  Все нации с усмешкою презренья
                  Следят, как создает словесный сор
                  Бессмысленного жернова круженье,
                  Который может миру доказать,
                  Что даже речь способна пыткой стать.


          14



                  Гнусна твоя бездарная работа:
                  Одно старье латать, клепать, чинить.
                  Всегда страшит твоих хозяев что-то,
                  И это - повод нации душить.
                  Созвать конгресс пришла тебе охота,
                  Чтоб цепи человечества скрепить.
                  Ты создаешь рабов с таким раденьем,
                  Что проклят и людьми и провиденьем.


          15



                  Ну, что о сущности твоей сказать?
                  Имеешь ты (или, верней, Оно)
                  Две цели: удушать и угождать
                  Кого и как - такому все равно:
                  Привык он, как Евтропий, услужать.
                  В нем, правда, есть достоинство одно -
                  Бесстрашие, но это уж не смелость,
                  А просто чувств и сердца омертвелость.


          16



                  Куда бы я глаза ни обратил,
                  Везде я вижу цепи. О Италия!
                  Ведь даже римский дух твой погасил
                  Сей ловкий шут, презренная каналия!
                  Он ранами Ирландию покрыл,
                  Европа вся в кровавой вакханалии,
                  Везде рабы и троны, смрад и тьма,
                  Да Саути - их певец, плохой весьма.


          17



                  Но, сэр лауреат, я все ж дерзаю
                  Сей скромный труд тебе преподнести.
                  Особой лести я не обещаю -
                  Я ближе к вигам и всегда почти
                  Цвет желто-голубой предпочитаю.
                  До ренегатства мне не дорасти,
                  Хоть без него живется многим худо -
                  Тем, кто не Юлиан и не Иуда...


          ПЕСНЬ ПЕРВАЯ



          1



                  Ищу героя! Нынче что ни год
                  Являются герои, как ни странно
                  Им пресса щедро славу воздает,
                  Но эта лесть, увы, непостоянна
                  Сезон прошел - герой уже не тот
                  А посему я выбрал Дон-Жуана
                  Ведь он, наш старый друг, в расцвете сил
                  Со сцены прямо к черту угодил


          2



                  Хок, Фердинанд и Гренби - все герои,
                  И Кемберленд - мясник и Кеппел тут;
                  Они потомством Банко предо мною,
                  Как пред Макбетом, в сумраке встают,
                  "Помет одной свиньи", они толпою
                  По-прежнему за славою бегут,
                  А слава - даже слава Бонапарта -
                  Есть детище газетного азарта.


          3



                  Барнав, Бриссо, Дантон, и Кондорсе,
                  Марат, и Петион, и Лафайет-
                  Вот Франция во всей своей красе,
                  (А все-таки забывчив праздный свет)
                  Жубер и Ош, Марсо, Моро, Дезэ -
                  Смотрите-ка, им просто счету нет!
                  Недавно их венчали лавры славы,
                  Но не приемлют их мои октавы.


          4



                  Наш Нельсон - сей британский бог войны
                  Достоин славы гордого угара,
                  Но вместе с ним давно погребены
                  И лавры и легенды Трафальгара.
                  Нам силы сухопутные нужны,
                  И моряки встревожены недаром:
                  Великих адмиралов имена
                  Забыл король, забыла вся страна!


          5



                  И до и после славного Ахилла
                  Цвели мужи, не худшие, чем он,
                  Но песнь поэта нам не сохранила
                  Ни славы их, ни доблестных имен.
                  И потому мне очень трудно было
                  В тумане новых и былых времен
                  Найти героя вовсе без изъяна -
                  И предпочел я все же Дон-Жуана!


          6



                  Гораций говорил, что "medias res"!
                  Для эпоса - широкая дорога.
                  Что было раньше, волею небес
                  Поэт потом покажет понемногу,
                  Влюбленных приведя под сень древес,
                  В пещеру или к пышному чертогу,
                  За ужином, в саду или в раю-
                  Где он посадит парочку свою.


          7



                  Таков обычный метод, но не мой:
                  Мой метод - начинать всегда с начала.
                  Мой замысел и точный и прямой,
                  В нем отступлений будет очень мало.
                  Начну я просто первою главой
                  (Каких бы мне трудов она ни стала)
                  Я вам хочу подробно описать
                  Отца и мать героя, так сказать


          8



                  В Севилье он родился. Город, славный
                  Гранатами и женщинами. Тот
                  Бедняк, кто не был в нем, - бедняк подавно.
                  Севилья лучшим городом слывет.
                  Родители Жуана благонравно
                  И неизменно жили круглый год
                  Над речкою, воспетой целым миром
                  И называемой Гвадалкивиром.


          9



                  Его отец - Хосе, понятно, "дон",
                  Идальго чистокровный, без следа
                  Еврейско-маврской крови, - был рожден
                  От грандов, не робевших никогда
                  Не всякий граф, маркиз или барон
                  Был на коне так ловок, господа,
                  Как дон Хосе, зачавший Дон-Жуана,
                  Зачавшего (об этом, впрочем, рано)...


          10



                  Его мамаша столь была умна,
                  Такими отличалась дарованьями,
                  Что повсеместно славилась она
                  И всех ученых затмевала знаньями
                  Их честь была весьма уязвлена,
                  И затаенной зависти стенаньями
                  Отметили они наперебой
                  Инесы превосходство над собой.


          11



                  Творенья Лопе вдоль и поперек
                  И Кальдерона знала эта дама:
                  Когда актер припомнить роль не мог,
                  Она ему подсказывала прямо.
                  Добро бы ей Финэгл в том помог:
                  Но сам Финэгл, позабыв рекламу
                  И лавочку прикрыв, глядел, дивясь,
                  Как у Инесы память развилась.


          12



                  Она имела ум математический,
                  Держалась величаво до жеманности,
                  Шутила редко, но всегда аттически,
                  Была высокопарна до туманности,
                  Чудила и морально и физически
                  И даже одевалась не без странности:
                  Весною в шелк, а летом в канифас -
                  Все это бредни, уверяю вас!


          13



                  Она латынь (весь "Pater noster"*) знала
                  И греческие буквы превзошла,
                  Французские романчики читала,
                  Но одолеть прононса не могла
                  Родным испанским занималась мало;
                  В ее речах царила полумгла,
                  Ее сужденья на любые темы
                  Являли теоремы и проблемы...

                  {* "Отче наш" (лат.)}


          14



                  Еврейский и английский языки
                  Инеса без труда постигла тоже:
                  Она считала, что они "близки"
                  И в некоторых случаях похожи.
                  Читая песнопенья и стихи,
                  Она вопрос обдумывала все же -
                  Не одного ли корня, что Эдем,
                  Известное британское "god damn"*?

                  {* Черт побери (англ.)}


          15



                  Она была живое поученье,
                  Мораль и притча с головы до ног,
                  И походила в этом отношенье
                  На Ромили: он был ужасно строг,
                  Когда судил чужие прегрешенья,
                  А сам себе советом не помог:
                  Самоубийцей став сентиментальным,
                  Провозглашен был просто ненормальным.


          16



                  Как миссис Триммер книжки поучительные,
                  Как Эджуорт ожившие романы,
                  Как Целебса супруга умилительная,
                  Она была моральна и жеманна.
                  Едва ли в ней черту предосудительную
                  Нашла бы даже зависть. Как ни странно,
                  Она была вот тем-то и страшна,
                  Что всех пороков женских лишена.


          17



                  Она настолько нравственной была
                  И к слову искушенья непреклонной,
                  Что ангела-хранителя могла
                  Освободить от службы гарнизонной.
                  Точнее были все ее дела
                  Хронометров завода Гаррисона.
                  Я б мог сравнить ее высокий дар
                  С твоим лишь маслом, дивный Макассар!


          18



                  Она была бесспорно совершенна, -
                  Но к совершенству свет и глух и нем.
                  Недаром прародители вселенной
                  Хранительный покинули Эдем:
                  Они в раю (скажу вам откровенно)
                  И целоваться не могли совсем!
                  А дон Хосе, прямой потомок Евы,
                  Любил срывать плоды с любого древа.


          19



                  Хосе, беспечный смертный, не любил
                  Речей мудреных и людей ученых,
                  Куда хотел и с кем хотел ходил,
                  Не замечая взоров возмущенных;
                  Но за его поступками следил
                  Синклит ханжей, клеймить пороки склонных,
                  И двух его любовниц называл,
                  Хотя одна - и то уже скандал!


          20



                  Инеса, несомненно, знала цену
                  Своим высоким и моральным качествам,
                  Но и святая не снесет измены
                  И даже может отказаться начисто
                  Бороться с чертом; кротости на смену
                  Тогда приходят разные чудачества,
                  А коль святая станет ревновать,
                  То тут супругу уж несдобровать.


          21



                  Совсем нетрудно справиться с мужчиной,
                  Коль он неосторожен и не прав:
                  Он хочет ускользнуть с невинной миной,
                  Но тут его хватают за рукав.
                  Он следует за гневной "половиной",
                  Она ж, во утвержденье дамских прав,
                  Хватает веер, а в руке прелестной
                  Он хуже всякой плетки, как известно.


          22



                  Мне очень, очень жаль, что за повес
                  Выходят замуж умные девицы.
                  Но что же делать, если бедный бес
                  Ученым разговором тяготится?
                  (Я ближних соблюдаю интерес,
                  Со мной такой ошибки не случится;
                  Но вы, увы, супруги дам таких,
                  Признайтесь: все под башмачком у них!)


          23



                  Хосе нередко ссорился с женою.
                  Дознаться, "почему" и "отчего",
                  Пытались все друзья любой ценою,
                  Хоть это не касалось никого.
                  Злословия порок всему виною!
                  Но я вполне свободен от него:
                  Супругов я улаживаю ссоры,
                  Но сам-то я женюсь весьма не скоро.


          24



                  Я пробовал вмешаться. Я имел
                  Отличные намеренья, признаться,
                  Но как-то я ни разу не сумел
                  До них ни днем, ни ночью достучаться:
                  Дом словно вымер, словно онемел.
                  Один лишь раз (прошу вас не смеяться!)
                  Жуан случайно среди бела дня
                  Ведро помоев вылил на меня.


          25



                  Он был похож на юркую мартышку -
                  Хорошенький, кудрявый, озорной,
                  Родители любили шалунишку,
                  И только в этой прихоти одной
                  Они сходились. Надо бы мальчишку
                  Учить и жучить, но они со мной
                  Советоваться вовсе не хотели
                  И портили сынишку как умели.


          26



                  Итак - я не могу не пожалеть -
                  Супруги жили плохо и уныло,
                  Мечтая каждый рано овдоветь.
                  Со стороны, однако, трудно было
                  Их внутреннюю распрю разглядеть!
                  Они держались вежливо и мило,
                  Но вот огонь прорвался, запылал -
                  И явно обнаружился скандал.


          27



                  Инеса к медицине обратилась,
                  Стремясь безумье мужа доказать,
                  Потом она с отчаянья пустилась
                  Его в дурных инстинктах упрекать,
                  Но все-таки ни разу не решилась
                  Прямые доказательства назвать:
                  Она считала (так она твердила),
                  Что честно перед богом поступила.


          28



                  Она вела старательно учет
                  Его проступкам; все его записки
                  Цитировать могла наперечет
                  (К шпионству души любящие близки).
                  Все жители Севильи круглый год
                  Инесе помогали в этом сыске:
                  Уж бабушка на что стара была-
                  А ведь и та чего-то наплела!


          29



                  Инеса созерцала без волненья,
                  Подобно женам Спарты прошлых лет,
                  Казнимого супруга злоключенья,
                  Надменно соблюдая этикет.
                  От клеветы и злобного глумленья
                  Несчастный погибал, а льстивый свет
                  В ее великолепном равнодушии
                  С восторгом отмечал великодушие.


          30



                  Прощаю осторожное терпенье
                  Моим друзьям, которые молчат,
                  Когда по мере сил и разуменья
                  Вокруг меня завистники кричат;
                  Юристы не такое поведенье
                  Названьем "malus animus"* клеймят:
                  Мы мстительность пороком полагаем,
                  Но если мстит другой - не возражаем.

                  {* "Злой умысел" (лат.)}


          31



                  А если наши старые грешки,
                  Украшенные ложью подновленной,
                  Всплывут наружу, - это пустяки:
                  Во-первых, ложь - прием традиционный,
                  К тому же господа клеветники
                  Увлечены враждой неугомонной,
                  Не замечают, что из года в год
                  Шумиха только славу создает.


          32



                  Сперва друзья пытались их мирить,
                  И родственники думали вмешаться
                  А я, уж если правду говорить,
                  Советовал бы вам не обращаться
                  Ни к тем и ни к другим. Большую прыть
                  Явили и законники, признаться.
                  В надежде гонораров. Только вдруг -
                  Скончался неожиданно супруг!


          33



                  Скончался. Умер. О его кончине
                  Жалели горячо и стар и млад
                  По тон весьма естественной причине,
                  Что рассуждать о ближнем всякий рад.
                  Мне намекал юрист в высоком чине:
                  Процесс-то был скандалами богат
                  Любители острот и диффамаций
                  Лишились самой лучшей из сенсаций.


          34



                  Он умер. Вместе с ним погребены
                  И сплетни, и доходы адвоката:
                  Любовницы пошли за полцены,
                  Одна - еврею, а одна - аббату
                  Дом продан, слуги все разочтены,
                  И, как ни принял свет сию утрату,
                  Оставил он разумную жену
                  Его грехи обдумывать - одну.


          35



                  Покойный дон Хосе был славный малый
                  Могу сказать: его я лично знал, -
                  Он образ жизни вел довольно шалый,
                  Но я его за то не осуждал:
                  Он был горяч, игра его пленяла,
                  И страсти он охотно уступал.
                  Не всем же жить в таком унылом стиле,
                  Как Нума, именуемый Помпилий!


          36



                  Но, какова бы ни была цена
                  Его грехам, он пострадал довольно,
                  И вся его искуплена вина.
                  Подумайте, ему ведь было больно,
                  Что жизнь его и честь осквернена
                  Женой и светской чернью сердобольной.
                  Он понял - кроме смерти, для него
                  Уже не остается ничего.


          37



                  Он умер, не оставив завещанья,
                  И стал Жуан наследником всего-
                  И сплетен, и долгов, и состоянью,
                  А маменька почтенная - его
                  Опекуном. Такое сочетанье
                  Ролей не удивило никого:
                  Единственная мать уже по чину
                  Надежный друг единственному сыну.


          38



                  Умнейшая из вдов, немало сил
                  Инеса приложила и старания,
                  Чтоб сын ее семьи не посрамил,
                  Которою гордилась вся Испания.
                  Жуан, как подобает, изучил
                  Езду верхом, стрельбу и фехтование,
                  Чтоб ловко проникать - святая цель -
                  И в женский монастырь, и в цитадель.


          39



                  Инеса постоянно хлопотала
                  И очень беспокоилась о том,
                  Чтоб воспитанье сына протекало
                  Отменно добродетельным путем:
                  Руководила и во все вникала
                  С большим педагогическим чутьем.
                  Жуан отлично знал науки многие,
                  Но, боже сохрани, - не биологию!


          40



                  Все мертвые постиг он языки
                  И самые туманные науки,
                  Которые от жизни далеки,
                  Как всякий бред схоластики и скуки;
                  Но книжек про житейские грешки
                  Ему, конечно, не давали в руки,
                  И размноженья каверзный закон
                  Был от его вниманья утаен.


          41



                  Трудненько было с классиками им!
                  Ведь боги и богини резво жили
                  И, не в пример испанцам молодым,
                  Ни панталон, ни юбок не носили.
                  Педантов простодушием своим
                  Смущали и Гомер, и сам Вергилий;
                  Инеса, что совсем не мудрено,
                  Боялась мифологии давно


          42



                  Мораль Анакреона очень спорна,
                  Овидий был распутник, как вы знаете,
                  Катулла слово каждое зазорно.
                  Конечно, оды Сафо вы читаете,
                  И Лонгин восхвалял ее упорно,
                  Но вряд ли вы святой ее считаете.
                  Вергилий чист, но написал же он
                  Свое "Formosum pastor Corydon"*.

                  {* "Пастух Коридон к Kрасавцy" (лат.).}


          43



                  Лукреция безбожие опасно
                  Для молодых умов, а Ювенал,
                  Хотя его намеренья прекрасны,
                  Неправильно пороки обличал:
                  Он говорил о ближних столь ужасно,
                  Что просто грубым слог его бывал!
                  И, наконец, чей вкус не оскорбляло
                  Бесстыдство в эпиграммах Марциала?


          44



                  Жуан, конечно, классиков зубрил,
                  Читая только школьные изданья,
                  Из коих мудрый ментор удалил
                  Все грубые слова и описанья.
                  Но, не имея смелости и сил
                  Их выбросить из книги, в примечанья
                  Их вынес, чтоб учащиеся вмиг
                  Их находили, не листая книг.


          45



                  Как статуи, они стояли рядом,
                  Казалось, педагогика сама
                  Их выстроила праздничным парадом
                  Для юного пытливого ума,
                  Покамест новый ментор мудрым взглядом
                  Их не пошлет в отдельные дома,
                  По разным клеткам, строчкам и куплетам,
                  Где место им назначено поэтом.


          46



                  Фамильный требник их украшен был
                  Картинками, какими украшали
                  Такие книжки. Но излишний пыл
                  Художники при этом допускали:
                  Не раз глазком молящийся косил
                  На многие занятные детали.
                  Инеса этот требник берегла,
                  Но Дон-Жуану в руки не дала.


          47



                  Читал он поученья, и гомилии,
                  И жития бесчисленных святых,
                  Отчаянные делавших усилия
                  Для обузданья слабостей своих
                  (Их имена известны в изобилии).
                  Блаженный Августин, один из них,
                  Своим весьма цветистым "Искушеньем"
                  Внушает зависть юным поколеньям.


          48



                  Но Августина пламенный рассказ
                  Был запрещен Жуану: этим чарам
                  Поддаться может юноша как раз.
                  Инеса, осторожная недаром,
                  Обычно с сына не спускала глаз,
                  Служанкам доверяла только старым, -
                  Что и при муже делала она.
                  Сия метода женская умна!


          49



                  Итак, мой Дон-Жуан все рос да рос,
                  В шесть лет - прелестный мальчик,
                  а в двенадцать
                  Мог, если ставить правильно вопрос,
                  Уже прелестным юношей считаться.
                  Конечно, он не знал греховных грез
                  И был способен много заниматься:
                  Все дни он проводил, покорен, тих,
                  В кругу седых наставников своих.


          50


                  В шесть лет он был ребенок очень милый
                  И даже, по ребячеству, шалил;
                  В двенадцать приобрел он вид унылый
                  И был хотя хорош, но как-то хил.
                  Инеса горделиво говорила,
                  Что метод в нем натуру изменил.
                  Философ юный, несмотря на годы,
                  Был тих и скромен, будто от природы.


          51


                  Признаться вам, доселе склонен я
                  Не доверять теориям Инесы.
                  С ее супругом были мы друзья;
                  Я знаю, очень сложные эксцессы
                  Рождает неудачная семья,
                  Когда отец - характером повеса,
                  А маменька - ханжа. Не без причин
                  В отца выходит склонностями сын!


          52


                  Я сплетничать не буду, но сказать
                  Хочу со всею честностью моею:
                  Когда б хотел я сына воспитать
                  (А я его, по счастью, не имею!),
                  Не согласился б я его отдать
                  В Инесин монастырь; всего скорее
                  Послал бы я мальчишку в пансион,
                  Где попросту учиться мог бы он.


          53


                  Там все-таки, скажу без хвастовства я,
                  Как следует учили нас, ребят.
                  Я греческие буквы забываю,
                  Но многое я помню - verbum sat!*
                  И многое отлично понимаю.
                  Я, в сущности, конечно, не женат,
                  Но сыновей возможных воспитание
                  Обдумывал как следует заранее.

                  {* Сказанного достаточно! (лат.)}


          54



                  В шестнадцать лет младой испанец наш
                  Был строен, ловок, хорошо сложен;
                  Догадлив и умен почти как паж,
                  Почти мужчиной мог назваться он;
                  Но маменька его впадала в раж
                  При этой мысли, подавляя стон:
                  Уж в самом слове "зрелость", ей казалось,
                  Ужасное значенье заключалось!


          55



                  Среди ее бесчисленных друзей
                  (Чьи качества описывать не стану)
                  Была и донна Юлия. Ей-ей,
                  Красавица без всякого изъяну!
                  Все прелести присущи были ей,
                  Как сладость - розе, горечь - океану,
                  Венере - пояс. Купидону - лук...
                  (Как Купидону лук! Преглупый звук!)


          56



                  Ее глаза, блиставшие пленительно,
                  Могли на предков-мавров намекать.
                  В Испании оно предосудительно,
                  Но факты невозможно отрицать!
                  Когда Гренада пала и стремительно
                  Пустились мавры в Африку бежать,
                  Прабабка донны Юлии осталась
                  В Испании и вскоре обвенчалась


          57



                  С одним идальго. Кровь ее и род
                  Упоминать, я думаю, не лестно:
                  Досадного скрещения пород
                  Не любят наши гранды, как известно,
                  А потому они из года в год
                  Берут себе в супруги повсеместно
                  Своих племянниц, теток и кузин,
                  Что истощает род не без причин.


          58



                  Но это нечестивое скрещенье
                  Восстановило плоть, испортив кровь.
                  Гнилое древо вновь пошло в цветенье;
                  Наследники дородны стали вновь,
                  А дочери - так просто загляденье.
                  (Мне, впрочем, намекали, что любовь,
                  Законом не стесненная нимало,
                  Прабабке нашей донны помогала!)


          59



                  Сей обновленный род и цвел и рос,
                  Давал побеги, листики и почки.
                  Ему последний отпрыск преподнес
                  Прекрасный дар в лице последней дочки:
                  Она была прелестней всяких грез
                  (Я говорил об этом с первой строчки),
                  Милее розы и нежней зари
                  И замужем была уж года три.


          60



                  Ее глаза (охотник я до глаз!)
                  Таили пламя гордости и счастья,
                  Как темный полированный алмаз.
                  В них было все: и солнце и ненастье;
                  А главное, мелькало в них не раз
                  Какое-то - не то что сладострастье,
                  А тайное движение мечты,
                  Разбуженной сознаньем красоты.


          61



                  На лоб ее прекрасный и открытый
                  Ложились кольца шелковых волос,
                  Румянец озарял ее ланиты,
                  Как небеса - зарницы теплых гроз;
                  Она была стройна, как Афродита:
                  А статность - я хочу сказать всерьез -
                  Особенно в красавицах ценю я:
                  Приземистых толстушек не терплю я.


          62



                  Вполне корректен был ее супруг
                  Пятидесяти лет. Оно обычно,
                  Но я бы променял его на двух
                  По двадцать пять. Ты скажешь: неприлична
                  Такая шутка? Полно, милый друг, -
                  Под южным солнцем все звучит отлично!
                  Известно, у красавиц не в чести
                  Мужья, которым больше тридцати.


          63



                  Печально, а придется допустить,
                  Что вечно это солнце озорное
                  Не хочет бедной плоти пощадить:
                  Печет, и жжет, и не дает покоя.
                  Вы можете поститься и грустить,
                  Но сами боги в результате зноя
                  Нам подают губительный пример
                  Что смертным - грех, то Зевсу - адюльтер!


          64



                  О, нравственные северные люди!
                  О, мудрый климат, где любой порок
                  Мороз и успокоит и остудит!
                  Снег, я слыхал, Антонию помог...
                  На севере любовников не судят,
                  Но с них берут порядочный налог
                  Судейские, признавшие недаром
                  Порок довольно выгодным товаром.


          65



                  Муж Юлии, Альфонсо, я слыхал,
                  Был - по своим годам - мужчина в силе;
                  Их брак довольно мирно протекал.
                  Зазорного о них не говорили.
                  Он никогда жену не упрекал,
                  Но подозрения его томили:
                  Он, говоря по правде, ревновал,
                  Но признаков того не подавал.


          66



                  В нежнейшей дружбе - странный род влеченья! -
                  С Инесой донна Юлия была,
                  Она, однако, не любила чтенья,
                  Пера же просто в руки не брала.
                  Но, впрочем, я слыхал предположенье
                  (Хотя молва завистлива и зла),
                  Что в юности Альфонсо и Инеса
                  Окутывались облаком Зевеса.


          67



                  И, сохраняя дружбу прежних дней -
                  Конечно, в форме сдержанной и милой, -
                  Инеса (этот метод всех умней)
                  Его супругу нежно полюбила:
                  Нежней сестры она бывала с ней
                  И вкус Альфонсо каждому хвалила, -
                  И сплетня, как живуча ни была,
                  А укусить Инесу не могла.


          68



                  Я сам не разобрался, видит бог,
                  Как Юлия все это принимала.
                  Спокойно, без волнений и тревог
                  Ее существованье протекало,
                  И вымысел смутить ее не мог,
                  И ревности она не понимала:
                  Не разрешала пагубных проблем
                  И не делилась тайнами ни с кем.


          69



                  Жуан любил, играя, к ней ласкаться.
                  И в этом ничего плохого нет:
                  Когда ей - двадцать, а ему - тринадцать,
                  Такие ласки терпит этикет.
                  Но я уже не стал бы улыбаться,
                  Когда ему шестнадцать стало лет,
                  Ей - двадцать три, а три коротких года
                  Меняют все у южного народа!


          70



                  И он переменился и она:
                  Они при встречах стали молчаливы,
                  Он был смущен, а донна - холодна,
                  И только взоры их красноречивы.
                  Она понять бы, кажется, должна
                  Значенье сей тревоги справедливой,
                  А не видавший моря Дон-Жуан
                  Не сознавал, что видит океан!


          71



                  Но холодность ее дышала тайной,
                  И так тревожно нежная рука
                  Руки Жуана словно бы случайно
                  Касалась осторожно и слегка,
                  Что юноша тоской необычайной
                  Томился - бессознательно пока!
                  Прикосновенья магия простая
                  Опасней волшебства, я так считаю.


          72



                  Она не улыбалась, но подчас
                  Так ласково глаза ее блестели,
                  Как будто скрытой нежности запас
                  Жуану передать они хотели.
                  Очаровать одним сияньем глаз
                  Все женщины умеют и умели.
                  Сама невинность прячется за ложь -
                  Так учится притворству молодежь!


          73



                  Но страсти беспокойное движенье
                  Нельзя ни подавить, ни даже скрыть,
                  Как в темном небе бури приближенье.
                  Напрасно вы стараетесь хитрить,
                  Подделывать улыбки, выраженья,
                  Неискренние речи говорить:
                  Насмешка, холод, гнев или презренье -
                  Все это маски только на мгновенье.


          74



                  Украдкой разгорающийся взор,
                  Запретного румянца трепетанье,
                  Рукопожатья ласковый укор,
                  Смятенье встреч, томленье ожиданья,
                  Невинной страсти тайный разговор -
                  Прелюдия любви и обладанья
                  Но ежели любовник - новичок,
                  То для развязки надобен толчок.


          75



                  Да, Юлии прекрасной состояние
                  Опасно было - что и говорить, -
                  Во имя веры, чести, воспитания
                  Она его сперва хотела скрыть,
                  Потом решила - странное желание,
                  Способное Тарквиния смутить,
                  Святой мадонны попросить защиты,
                  Поскольку тайны женщин ей открыты.


          76



                  Она клялась Жуана не встречать,
                  Но с маменькой его в беседе чинной
                  Невольно не могла не примечать,
                  Кто открывает двери из гостиной.
                  Не он... Опять не он... Не он опять!
                  Вняла мадонна женщине невинной,
                  Но Юлия, внезапно став грустней,
                  Решила впредь не обращаться к ней.


          77



                  Должна ли добродетельная леди
                  Пугливо убегать от искушенья?
                  Уверенная в доблестной победе,
                  Она его встречает без смущенья:
                  В спокойных встречах, и в живой беседе,
                  И в дружеском, живом нравоученье
                  Она докажет юноше стократ,
                  Что он ничуть не более, чем брат.


          78



                  И даже если все же (бес хитер!)
                  Проснется в сердце чувство поневоле, -
                  Легко перебороть подобный вздор
                  Раз навсегда простым усильем воли.
                  Пусть о любви напрасно молит взор:
                  Простой отказ - одно мгновенье боли!
                  Красавицы! Рекомендую вам
                  Сей хитрый способ верности мужьям.


          79



                  Притом ведь есть же чистая любовь
                  Какую сам Платон провозглашает,
                  Какую херувимы всех сортов
                  И пожилые дамы воспевают, -
                  Гармония духовных голосов,
                  Когда сердца друг друга понимают
                  От этакой гармонии, друзья,
                  Не прочь бы с донной Юлией и я.


          80



                  В дни юности, далекой от порока,
                  Влюбленность безыскусна и чиста
                  Сперва целуют руку, после щеку,
                  А там глядишь, - встречаются уста.
                  Я это говорю не для упрека,
                  Я верю, что невинна красота,
                  Но если нарушают меру эту, -
                  Моей вины, читатель, в этом нету!


          81



                  Итак, решила Юлия моя,
                  Любви запретной воли не давая,
                  Жуану преподать - сказал бы я.
                  Святую дружбу. Как на лоне рая,
                  Он мог бы, чистой страсти не тая,
                  Быть счастлив, безмятежно расцветая,
                  И даже обучиться, - но чему -
                  И ей неясно было и ему.


          82



                  В кольчуге благородного решенья,
                  Она теперь уверена была,
                  Что ей уже не страшно искушенье,
                  Что честь ее упорна, как скала,
                  И что она, отбросив спасенья,
                  Предаться чувству нежному могла
                  К тому, о ком мечты ее пленяли
                  (Была ль она права увидим дале!)


          83



                  Что ничего плохого в этом нет,
                  Она не сомневалась ни мгновенья:
                  Жуан - дитя! Ему шестнадцать лет!
                  К чему запреты, тайны, подозренья?
                  Безгрешен сердца чистого совет.
                  (Ведь жгли же христиане без стесненья
                  Друг друга, ибо так, любой считал,
                  И всякий бы апостол поступал.)


          84



                  А ежели б Альфонсо вдруг скончался?..
                  Хотя и в тайниках заветных грез
                  Подобный случай ей не представлялся:
                  Он вызвал бы потоки горьких слез!
                  А если б он возможен оказался...
                  (Для рифмы добавляю "inter nos"*,
                  Точнее - "entre nous"**, чтоб ясно стало,
                  Что по-французски Юлия мечтала.)

                  {* "Между нами" (лат.).}
                  {** "Между нами" (франц.).}


          85



                  Но если б это все-таки стряслось
                  (Лет через семь - и то не будет поздно), -
                  Жуан бы подучился и подрос
                  И мог бы жизнь рассматривать серьезно,
                  И нашей донне долго 6 не пришлось
                  Томиться вдовьей долей многослезной:
                  Их дружбы серафическая связь
                  Естественно бы в нежность развилась.


          86



                  А что об этом думал мой Жуан?
                  Волненьем непонятным пламенея,
                  Он видел все сквозь розовый туман,
                  Восторженный, как томная Медея
                  Овидия, на грани новых стран.
                  Он ожидал, предчувствием пьянея,
                  Что очень скоро с ним произойдет
                  Какой-то коренной переворот.


          87



                  Задумчивый, тревожный, молчаливый,
                  В тени дубрав блуждая как во сне,
                  Своей тоской печальной и счастливой
                  Томился он в блаженной тишине,
                  (Живых страстей приют красноречивый -
                  Уединенье нравится и мне.
                  Точней - уединенье не монаха,
                  А нежащегося в гареме шаха.)


          88



                  "Когда, Любовь, о божество весны,
                  Сливаешь ты покой и упоенье, -
                  Ты царствуешь! Тебе покорены
                  Блаженство и святое вдохновенье!"
                  Стихи поэта этого сильны,
                  Но странное он выражает мненье,
                  "Сливая" "упоенье" и "покой" -
                  Я помеси не видывал такой!


          89



                  Мне непонятно это сочетанье:
                  Поэт хотел заметить, может быть,
                  Что в мирном, безопасном состоянье
                  Привыкли мы и кушать и любить...
                  Об "упоенье" да еще "слиянье"
                  Я даже не решаюсь говорить -
                  Но о "покое" - возражаю смело:
                  "Покой" в минуту страсти портит дело!


          90



                  Жуан мечтал, блуждая по лугам,
                  В зеленых рощах солнечного лета,
                  Он радовался чистым ручейкам,
                  И птичкам, и листочкам в час рассвета
                  Так пищу идиллическим мечтам
                  Находят все любезные поэты,
                  Один лишь Вордсворт не умеет их
                  Пересказать понятно для других.


          91



                  Он (но не Вордсворт, а Жуан, понятно)
                  Прислушивался к сердцу своему,
                  И даже боль была ему приятна
                  И как бы душу нежила ему.
                  Он видел мир - прекрасный, необъятный,
                  Дивился и печалился всему
                  И скоро вдался (сам того не чуя),
                  Как Колридж, - в метафизику прямую.


          92



                  Он думал о себе и о звездах,
                  О том, кой черт зажег в какой-то день их,
                  О людях, о великих городах,
                  О войнах, о больших землетрясеньях,
                  Терялся в фантастических мечтах,
                  В заоблачных носился похожденьях,
                  Вздыхая о луне, о царстве феи
                  И о глазах красавицы своей.


          93



                  Иным присуще с отроческих лет
                  Такое свойство мыслить и томиться,
                  Но кто любовью тайною согрет,
                  Тот может этой страсти научиться.
                  Жуан привык, как истинный поэт,
                  В заоблачные сферы уноситься,
                  И томной жажде встретить идеал
                  Пыл юной крови очень помогал.


          94



                  Он любовался листьями, цветами,
                  В дыханье ветра слышал голоса,
                  Порою нимфы тайными путями
                  Его вели в дубравы и леса.
                  Он, увлеченный нежными мечтами,
                  Опаздывал на два, на три часа
                  К обеду - но не сетовал нимало:
                  Еда его почти не занимала!


          95



                  Порою он и книги открывал
                  Великих Гарсиласо и Боскана:
                  Какой-то сладкий ветер навевал
                  От их страниц мечты на Дон-Жуана,
                  В его груди волненье вызывал
                  Их нежный бред, как сила талисмана.
                  Так вызывают бури колдуны
                  В наивных сказках милой старины.


          96



                  Жуан бродил, уединясь от света,
                  Не понимая собственных стремлений.
                  Ни томный сон, ни вымысел поэта
                  Не утомляли смутных вожделений:
                  Ему хотелось плакать до рассвета,
                  На чью-то грудь склонившись в умиленье
                  (А может, и еще чего-нибудь,
                  О чем я не решаюсь намекнуть).


          97



                  От Юлии укрыться не могли
                  Его томленье и его скитанья.
                  Они, быть может, даже разожгли
                  В ее умильном сердце состраданье,
                  Но странно, что они не привлекли
                  Инесы неусыпного вниманья.
                  Она ему не стала докучать
                  Вопросами и предпочла молчать.


          98



                  Хочу отметить странное явленье:
                  Известно, что ревнивые мужья,
                  Жену подозревая в нарушенье...
                  Какая это заповедь, друзья?
                  Седьмая ли? Восьмая ль? Я в сомненье!
                  И вы забыли - так же, как и я!
                  Короче говоря - в своей тревоге
                  Мужья легко сбиваются с дороги.


          80



                  Хороший муж, как правило, ревнив,
                  Но часто ошибается предметом:
                  С невинным он угрюм и неучтив,
                  А окружает лаской и приветом
                  Какого-нибудь друга, позабыв,
                  Что все друзья коварны в мире этом.
                  А после друга и жену клянет,
                  Но собственной вины не признает.


          100



                  Недальновидны часто и родные:
                  Не в силах уловить их зоркий взгляд
                  Того, о чем подружки озорные
                  Шутливо и лукаво говорят,
                  И только результаты роковые -
                  Явленье непредвиденных внучат -
                  Повергнет, в семьях порождая грозы,
                  Папашу - в ярость, а мамашу - в слезы.


          101



                  Но где была Инеса, не пойму!
                  Признаться, я имею подозренье,
                  Что не случайно сыну своему
                  Она не запретила "искушенья",
                  Полезного и сердцу и уму,
                  А также укреплявшего сомненье
                  Альфонсо относительно цены
                  Красивой и молоденькой жены.


          102



                  Случилось это вечером, весной, -
                  Сезон, вы понимаете, опасный
                  Для слабой плоти. А всему виной
                  Предательское солнце - это ясно!
                  Но летом и под хладною луной
                  Сердца горят. Да что болтать напрасно;
                  Известно, в марте млеет каждый кот,
                  А в мае людям маяться черед.


          103



                  Двадцатого случилось это мая...
                  Вы видите: любитель точных дат,
                  И день и месяц я упоминаю.
                  Ведь на полях веков они пестрят,
                  Как станции, где, лошадей меняя,
                  Перекладные фатума гостят
                  Часок-другой, а после дале мчался,
                  А богословы смотрят и дивятся!


          104



                  Случилось это все часу в седьмом,
                  Двадцатого, как я заметил, мая.
                  Как гурия в раю, в саду своем
                  Сидела томно Юлия младая.
                  (Все краски для картины мы найдем,
                  Анакреона-Мура изучая.
                  Он заслужил и славу и венец.
                  Я очень рад: храни его творец!)


          105



                  Но Юлия сидела не одна.
                  Как это вышло - посудите сами...
                  Оно, конечно, молодость, весна...
                  Но - языки держите за зубами! -
                  С ней был Жуан. В том не моя вина.
                  Они сидели рядом. Между нами,
                  Скажу вам, что не следовало им
                  В такую ночь весною быть одним.


          106



                  Как нежно рдело на ее щеках
                  Ее мечты заветное волненье!
                  Увы, Любовь, весь мир в твоих руках:
                  Ты - слабых власть и сильных укрощенье!
                  И мудрость забываем мы и страх,
                  Волшебному покорны обольщенью,
                  И часто, стоя бездны на краю,
                  Все в невиновность веруем свою!


          107



                  О чем она вздыхала? О Жуане,
                  О том, что он наивен и хорош,
                  О нежном, платоническом романе,
                  О глупости навязчивых святош,
                  Она вздыхала (я скажу заране)
                  О том, что воли сердца не поймешь,
                  О том, что мужу, как уже известно,
                  Давно за пятьдесят, коль молвить честно.


          108



                  "В пятидесятый раз я вам сказал!" -
                  Кричит противник, в споре свирепея.
                  "Я пятьдесят куплетов написал", -
                  Вещает бард, и публика робеет:
                  О", как бы он их все не прочитал!
                  При слове "пятьдесят" любовь мертвеет...
                  Лишь пятьдесят червонцев, спору нет, -
                  Поистине прекраснейший предмет!


          109



                  Спокойную и честную любовь
                  К Альфонсо донна Юлия питала
                  И никаких особенных грехов
                  Покамест за собой не замечала.
                  Не торопясь в ней разгоралась кровь,
                  Руки Жуана юного сначала
                  Она коснулась словно бы своей -
                  Ну разве только чуточку нежней.


          110



                  Его другую руку, как ни странно,
                  Она нашла на поясе своем, -
                  И вот начало каждого романа,
                  Что мы из каждой книжки узнаем!
                  Но как могла мамаша Дон-Жуана
                  Оставить эту парочку вдвоем?
                  Она-то как за ними не следила?
                  Моя мамаша б так не поступила!


          111



                  Затем прелестной Юлии рука
                  Жуана руку ласково пожала,
                  Как будто бы, не ведая греха,
                  Продлить прикосновенье приглашала,
                  Все было платонически пока:
                  Она б, как от лягушки, убежала
                  От мысли, что такие пустяки
                  Рождают и проступки и грешки.


          112



                  Что думал Дон-Жуан, не знаю я,
                  Но что он сделал, вы поймете сами:
                  Он, пылкого восторга не тая,
                  Коснулся дерзновенными устами
                  Ее щеки. Красавица моя
                  В крови своей почувствовала пламя,
                  Хотела убежать... хотела встать...
                  Но не могла ни слова прошептать.


          113



                  А солнце село. Желтая луна
                  Взошла на небо - старая колдунья;
                  На вид она скромна и холодна,
                  Но даже двадцать первого июня
                  За три часа наделает она
                  Таких проказ в иное полнолунье,
                  Каких за целый день не натворить:
                  У ней на это дьявольская прыть!


          114



                  Вы знаете опасное молчанье,
                  В котором растворяется душа,
                  Как будто замирая в ожиданье:
                  Природа безмятежно хороша,
                  Леса, поля в серебряном сиянье,
                  Земля томится, сладостно дыша
                  Влюбленной негой и влюбленной ленью,
                  В которой нет покоя ни мгновенья.


          115



                  Итак: не разжимая жарких рук,
                  Жуан и донна Юлия молчали;
                  Они слыхали сердца каждый стук
                  И все-таки греха не замечали.
                  Они могли расстаться... Но вокруг
                  Такую прелесть взоры их встречали,
                  Что... что... (Бог знает что! Боюсь сказать!
                  Уж я не рад, что принялся писать!)


          116



                  Платон! Платон! Безумными мечтами
                  Ты вымостил опасные пути!
                  Любое сердце этими путями
                  До гибели возможно довести.
                  Ведь все поэты прозой и стихами
                  Вреда не могут столько принести,
                  Как ты, святого вымысла угодник!
                  Обманщик! Плут! Да ты ведь просто сводник!


          117



                  Да... Юлия вздыхала и молчала,
                  Пока уж стало поздно говорить.
                  Слезами залилась она сначала,
                  Не понимая, как ей поступить,
                  Но страсти власть кого не поглощала?
                  Кто мог любовь и разум помирить?
                  Она вздохнула, вспыхнула, смутилась,
                  Шепнула: "Ни за что!" - и... согласилась!


          118



                  Я слышал - Ксеркс награду обещал
                  За новое в науке наслажденья...
                  Полезная задача, я б сказал,
                  И, несомненно, стоит поощренья.
                  Но лично я, по скромности, считал
                  Любовь за некий вид отдохновенья:
                  Нововведений не ищу я - что ж?
                  И старый способ, в сущности, хорош.


          119



                  Приятно наслаждаться наслажденьем,
                  Хотя оно чревато, говорят,
                  Проклятьем ада. С этим убежденьем
                  Стараюсь я уж много лет подряд
                  Исправиться, но с горьким сожаленьем
                  Я замечаю каждый листопад,
                  Что грешником я оказался снова,
                  Но я исправлюсь - я даю вам слово!


          120



                  У музы я прощенья попрошу
                  За вольность. Не пугайся, образцовый
                  Читатель! Грех, которым согрешу,
                  Есть только маленькая вольность слова.
                  Я в стиле Аристотеля пишу.
                  У классиков устав весьма суровый;
                  Вот почему, предвидя злой укор,
                  Я о прощенье поднял разговор.


          121



                  А вольность в том, что я предполагаю
                  В читателе способность допустить,
                  Что после ночи на исходе мая
                  (Что я уже успел изобразить)
                  Младой Жуан и Юлия младая
                  Успели лето целое прожить.
                  Стоял ноябрь. Но даты я не знаю,
                  Не разглядел: мешала мгла густая!


          122



                  Отрадно в полночь под луною полной
                  Внимать октав Торкватовых размер,
                  Когда адриатические волны
                  Веслом и песней будит гондольер;
                  Отраден первых звезд узор безмолвный;
                  Отрадно после бури, например,
                  Следить, как выступает из тумана
                  Мост радуги на сваях океана!


          123



                  Отраден честный лай большого пса.
                  Приветствующий нас у двери дома,
                  Где просветлеют лица и сердца
                  Навстречу мам улыбкою знакомой;
                  Отрадны утром птичьи голоса,
                  А вечером - ручья живая дрема;
                  Отраден запах трав, и тень ветвей,
                  И первый лепет наших малышей!


          124



                  Отраден сбор обильный винограда,
                  Вакхического буйства благодать;
                  Отрадно из ликующего града
                  В обитель сельской лени убегать;
                  Скупому - груды золота отрада,
                  Отцу - отрада первенца обнять,
                  Грабеж - солдату, моряку - награда,
                  А мщенье - сердцу женскому отрада.


          125



                  Отрадно неожиданно узнать
                  О смерти старца, чье существованье
                  Нас, молодежь, заставило вздыхать
                  О преизрядной сумме завещанья:
                  Иные тянут лет по двадцать пять,
                  А мы - в долгах, в надеждах, в ожиданье -
                  Даем под их кончину векселя,
                  Процентами евреев веселя.


          126



                  Весьма отрадно славу заслужить -
                  Чернилами иль кровью, все едино;
                  Отрадно ссорой дружбу завершить,
                  Когда к тому имеется причина;
                  Отрадно добродетель защитить,
                  Отрадно пить изысканные вина,
                  Отраден нам родного неба свет,
                  Уроки и забавы детских лет.


          127



                  Но выше всех отрад - скажу вам прямо -
                  Пленительная первая любовь,
                  Как первый грех невинного Адама,
                  Увы, не повторяющийся вновь!
                  Как Прометен, бунтующий упрямо,
                  Украв огонь небесный у богов,
                  Мы познаем блаженство - пусть однажды, -
                  Впервые утолив святую жажду.


          128



                  Конечно, человек - престранный зверь,
                  И странное находит примененье
                  Своим чудесным склонностям. Теперь
                  У всех экспериментом увлеченье
                  Мы все стучимся в запертую дверь.
                  Таланты процветают, без сомненья.
                  Сперва поманят истиной, а там
                  Исподтишка и ложь, подсунут вам.


          129



                  Открытий много, и тому причина -
                  Блестящий гений и пустой карман:
                  Тот делает носы, тот - гильотины.
                  Тот страстью к костоправству обуян.
                  А все-таки - открытие вакцины
                  Снарядам антитеза. В ряде стран
                  Врачи от оспы ловко откупаются:
                  Она болезнью бычьей заменяется.


          130



                  Мы хлеб теперь картофельный печем,
                  Мы трупы заставляем ухмыляться
                  Посредством гальванизма, с каждым днем
                  У нас благотворители плодятся,
                  Мы новые проекты создаем,
                  У нас машины стали появляться.
                  Покончили мы с оспой - очень рад!
                  И сифилис, пожалуй, устранят!


          131



                  Он из Америки явился к нам,
                  Теперь его обратно отправляют.
                  Растет народонаселенье там,
                  Его и поубавить не мешает
                  Войной или чумой: ведь все друзьям
                  Цивилизация предоставляет.
                  Какая ж из общественных зараз
                  Опаснейшей является для нас?


          132



                  Наш век есть век прекрасных разговоров,
                  Убийства тела и спасенья душ,
                  Изобретений и ученых споров.
                  Сэр Хэмфри Дави - сей ученый муж -
                  Изобретает лампы для шахтеров.
                  Мы посещаем полюсы к тому ж.
                  И все идет на пользу человечью:
                  И Ватерлоо, и слава, и увечья.


          133



                  Непостижимо слово "человек"!
                  И как постичь столь странное явленье?
                  Пожалуй, сам он знает меньше всех
                  Своих земных путей предназначенье.
                  Мне очень жаль, что наслажденье - грех,
                  А грех - увы! - нередко наслажденье.
                  Любой из нас идет своим путем,
                  Живет и умирает... А потом?


          134



                  Ну что "потом"? Ни вы, ни я не знаем.
                  Спокойной ночи! Ждет меня рассказ.
                  Стоял ноябрь, туманы нагоняя;
                  Надвинув башлыки до самых глаз,
                  Белели горы. В скалы ударяя,
                  Ревел прибой. И в очень ранний час,
                  Покорное режиму неизменно,
                  Ложилось солнце - скромно и степенно.


          135



                  Была, как часовые говорят,
                  "Глухая ночь", когда кричит сова,
                  И воет ветер, и в печи горят
                  Приветливо и весело дрова
                  И путника усталого манят,
                  Как солнечного неба синева...
                  (Люблю огонь, шампанское, жаркое,
                  Сверчков, и болтовню, и все такое!)


          136



                  В постели донна Юлия была;
                  Спала, наверно. Вдруг у самой двери
                  Ужасная возня произошла...
                  Я, правда, в жизнь загробную не верю,
                  Но мертвых разбудить она могла,
                  Я заявляю вам, не лицемеря
                  Потом раздался голос: "Ах, творец!
                  Сударыня! Сударыня! Конец!


          137



                  Сударыня! Хозяин за дверями,
                  Сюда ведет полгорода с собою!
                  Ах, я не виновата перед вами!
                  Я не спала! Вот горе-то какое!
                  Откройте им скорей! Откройте сами!
                  Они уже на лестнице; гурьбою
                  Идут сюда! Но убежать легко:
                  Он молод, и окно невысоко!.."


          138



                  Но в этот миг Альфонсе показался
                  В толпе друзей, средь факелов и слуг;
                  Никто из них ничуть не постеснялся
                  Прелестной донне причинить испуг;
                  У многих лоб уже давно чесался
                  От шалостей хорошеньких супруг, -
                  Примеры заразительны такие:
                  Простишь одну - начнут шалить другие!


          139



                  Не понимаю, как и отчего
                  Безумное закралось подозренье,
                  Но грубости идальго моего
                  Не нахожу я даже извиненья.
                  Ревнивец безрассудный! От кого,
                  Чему и где искал он подтвержденья,
                  Ворвавшись в дом с толпой ретивых слуг?
                  Тому, что он - обманутый супруг.


          140



                  Проснулась донна Юлия и стала
                  Вздыхать, стонать и жалобно зевать,
                  А верная Антония ворчала,
                  Что донне помешали почивать.
                  Она поспешно взбила одеяло,
                  Подушки взгромоздила на кровать,
                  Чтоб показать ревнивому герою.
                  Что на кровати, точно, спали двое -


          141



                  Служанка с госпожой. Не без причин
                  Красавицы пугливы. В самом деле:
                  Страшась и привидений и мужчин,
                  Разумно спать вдвоем в одной постели,
                  Пока не возвратится господин.
                  А он еще последние недели
                  Приходит очень поздно, как на грех,
                  Ворча, что "возвратился раньше всех"!


          142



                  Тут наша донна голос обрела:
                  "В уме ль вы, дон Альфонсо? Что случилось?
                  Какая вас причуда привела?
                  Что с перепою ночью вам приснилось?
                  Зачем до свадьбы я не умерла?
                  Я жертвою чудовища явилась!
                  Ищите же! Но я вам не прощу!.."
                  Альфонсо мрачно молвил: "Поищу!"


          143



                  И он и все, кто с ним пришел, искали:
                  Комоды перерыли, сундуки,
                  Нашли белье и кружевные шали,
                  Гребенки, туфли, тонкие чулки
                  (Чем женщины от века украшали
                  Часы безделья, неги и тоски),
                  Потом еще потыкали с отвагой
                  Во все диваны и портьеры шпагой.


          144



                  Иные заглянули под кровать
                  И там нашли... не то, чего хотели,
                  Окно открыли, стали толковать,
                  Что и следов не видно, в самом деле!
                  Посовещались шепотом опять
                  И комнату вторично оглядели,
                  Но странно: ни один не мог смекнуть,
                  Что и в постель бы надо заглянуть!


          145



                  "Ищите всюду! - Юлия кричала. -
                  Отныне ваша низость мне ясна!
                  Как долго я терпела и молчала,
                  Такому зверю в жертву отдана!
                  Смириться попыталась я сначала!
                  Альфонсо! Я вам больше не жена!
                  Я не стерплю! Я говорю заранее!
                  И суд и право я найду в Испании!


          146



                  Вы мне не муж, Альфонсо! Спору нет -
                  Вам и названье это не пристало!
                  Подумайте! Вам трижды двадцать лет!
                  За пятьдесят - и то уже немало!
                  Вы грубостью попрали этикет!
                  Вы чести осквернили покрывало!
                  Вы негодяй, вы варвар, вы злодей, -
                  Но вы жены не знаете своей!


          147



                  Напрасно, вам доставить не желая
                  Ревнивого волненья, вопреки
                  Советам всех подруг, себе взяла я
                  Глухого старика в духовники!
                  Но даже он однажды, отпуская
                  Мои невинно-детские грехи,
                  С улыбкою сказал шутливо все же,
                  Что я на дам замужних не похожа!


          148



                  Из юношей Севильи никого
                  Моим кортехо я не называла.
                  Что видела я в жизни? - Ничего!
                  Бои быков, балы да карнавалы!
                  Суровой честью нрава моего
                  Я всех моих поклонников пугала!
                  Сам граф О'Рилли мной отвергнут был,
                  Хоть он Алжир геройски покорил.


          149



                  Не мне ль певец прославленный Каццани
                  Шесть месяцев романсы распевал
                  И не меня ль прекрасный граф Корньяни
                  Испанской добродетелью назвал?
                  У ног моих бывали англичане,
                  Граф Строганов к любви моей взывал,
                  Лорд Кофихаус, не вымолив пощады,
                  Убил себя вином в пылу досады!


          150



                  А как в меня епископ был влюблен?
                  А герцог Айкр? А дон Фернандо Нуньсс?
                  Так вот каков удел покорных жен:
                  Нас оскорбляет бешеный безумец -
                  К себе домой нахально, как в притон,
                  Приводит он ораву с грязных улиц!
                  Ну что же вы стоите? Может быть,
                  Жену вы пожелаете избить?


          151



                  Так вот зачем вчера вы толковали,
                  Что будто уезжаете куда-то!
                  Я вижу, вы законника призвали:
                  Подлец молчит и смотрит виновато!
                  Такую массу глупостей едва ли
                  Придумали бы вы без адвоката!
                  Ему же не нужны ни вы, ни я, -
                  Лишь низменная выгода своя!


          152



                  Вы комнату отлично перерыли, -
                  Быть может, он напишет протокол?
                  Не зря ж ему вы деньги заплатили!
                  Прошу вас, сударь, вот сюда, за стол!
                  А вы бы, дон Альфонсо, попросили,
                  Чтоб этот сброд из комнаты ушел:
                  Антонии, я вижу, стыдно тоже!
                  (Та всхлипнула: "Я наплюю им в рожи!")


          153



                  Ну что же вы стоите? Вот комод!
                  В камине можно спрятаться! В диване!
                  Для карлика и кресло подойдет!
                  Я больше говорить не в состоянье!
                  Я спать хочу! Уже четыре бьет!
                  В прихожей поискали бы! В чулане!
                  Найдете - не забудьте показать:
                  Я жажду это диво увидать!


          154



                  Ну что ж, идальго? Ваши подозренья
                  Пока вы не успели подтвердить?
                  Скажите нам хотя бы в утешенье:
                  Кого вы здесь надеялись открыть?
                  Его происхожденье? Положенье?
                  Он молод и прекрасен, может быть?
                  Поскольку мне уж больше нет спасенья,
                  Я оправдаю ваши спасенья!


          155



                  Надеюсь, что ему не пятьдесят?
                  Тогда бы вы не стали торопиться,
                  Свою жену ревнуя невпопад!..
                  Антония!! Подайте мне напиться!!
                  Я на отца похожа, говорят:
                  Испанке гордой плакать не годится!
                  Но чувствовала ль матушка моя,
                  Что извергу достанусь в жертву я!


          156



                  Быть может, вас Антония смутила:
                  Вы видели - она спала со мной,
                  Когда я вашей банде дверь открыла!
                  Хотя бы из пристойности одной
                  На будущее я бы вас просила,
                  Когда обход свершаете ночной,
                  Немного подождать у этой двери
                  И дать одеться нам по крайней мере!


          157



                  Я больше вам ни слова не скажу,
                  Но пусть мое молчанье вам покажет,
                  Как втайне я слезами исхожу,
                  Как тяжело печаль на сердце ляжет!
                  Я вашего поступка не сужу!
                  Настанет час - и совесть вам подскажет,
                  Как был он глуп, и жалок, и жесток!..
                  Антония! Подайте мне платок!.."


          158



                  Она затихла, царственно бледна,
                  С глазами, пламеневшими мятежно,
                  Как небо в бурю. Темная волна
                  Ее волос, рассыпанных небрежно,
                  Ей затеняла щеки. Белизна
                  Ее атласных плеч казалась снежной.
                  Откинувшись в подушки, чуть дыша,
                  Она была как ангел хороша.


          159



                  Синьор Альфонсо был весьма сконфужен.
                  Антония, по комнате носясь,
                  Косилась на осмеянного мужа,
                  Управиться с уборкой торопясь.
                  Отряд ревнивцев был обезоружен,
                  Их ловкая затея сорвалась;
                  Один лишь адвокат, лукавый малый,
                  Не удивлялся этому нимало.


          160



                  Насмешливо приглядывался он
                  К Антонии, мелькавшей суетливо
                  В проступке был он твердо убежден
                  И ожидал довольно терпеливо,
                  Когда он будет вскрыт и подтвержден
                  Давно он знал, что искренне правдивы
                  Лишь наши лжесвидетели, когда
                  Владеют ими страх или нужда.


          161



                  Но дон Альфонсо вид имел унылый
                  И подлинно достойный сожаленья,
                  Когда из нежных уст супруги милой
                  Выслушивал упреки и глумленья
                  Они его хлестали с дикой силой,
                  Как частый град равнины и селенья,
                  И он, улик не видя никаких,
                  Был обречен покорно слушать их!


          162



                  Он даже попытался извиняться,
                  Но Юлия тотчас же принялась
                  Стонать, и задыхаться, и сморкаться;
                  И, в этом усмотрев прямую связь
                  С истерикой, решил ретироваться
                  Наш дон Альфонсо, на жену косясь,
                  И, бурные предвидя объясненья
                  С ее родней, набрался он терпенья.


          163



                  Он слова три успел пробормотать,
                  Но ловкая Антония умело
                  Его смутила: "Что тут толковать!
                  Мне, сударь, и без вас немало дела!
                  Синьора умирает!" - "Наплевать! -
                  Пробормотал Альфонсо. - Надоело!"
                  И, сам не зная, как и почему,
                  Он сделал, что приказано ему.


          164



                  За ним ушел, провалом огорчен,
                  Его угрюмый posse comitatus,
                  Всех позже - адвокат; у двери он
                  Пытался задержаться: адвокату
                  Смущаться не пристало, но смущен
                  Он был, что в доказательствах - hiatus*.
                  Антония могла его теперь
                  Без церемоний выставить за дверь.

                  {* Пробел (лат.).}


          165



                  Как только дверь закрылась, - о, стенанье!
                  О, женщины! О, ужас! О, позор!
                  О, лживые прекрасные созданья,
                  Как может мир вам верить до сих пор! -
                  Произнесу ль ужасное признанье?
                  Едва лишь дверь закрылась на запор,
                  Как Дон-Жуан, невидимый доселе,
                  Слегка примятый, вылез из постели!


          166



                  Он спрятан был и ловко и умно,
                  Но где и как - я обсуждать не смею:
                  Среди пуховиков не мудрено
                  Упаковать предмет и покрупнее.
                  Оно, наверно, душно и смешно,
                  Но я ничуть Жуана не жалею,
                  Что мог он утонуть в волнах перин,
                  Как в бочке Кларенс, сей любитель вин.


          167



                  И наконец жалеть его не след,
                  Поскольку он грешил по доброй воле
                  И сам, нарушив божеский завет,
                  Себе готовил горестную долю.
                  Но, право, никому в шестнадцать лет
                  Раскаянье не причиняет боли,
                  И лишь за шестьдесят и бес и бог
                  Подводят нашим шалостям итог!


          168



                  Как выглядел Жуан - мы не видали,
                  Но в Библии легко об этом справиться
                  Врачи царю Давиду прописали
                  Взамен пиявки юную красавицу.
                  В достойном старце силы заиграли
                  Живей, и не замедлил он поправиться.
                  Однако я не знаю, как Давид, -
                  А Дон-Жуан имел унылый вид!


          169



                  Но каждая минута драгоценна:
                  Альфонсо возвратится! Как тут быть?
                  Антония, умевшая мгновенно
                  Разумные советы находить,
                  На этот раз не знала совершенно,
                  Как новую атаку отразить.
                  А Юлия молчала, отдыхая,
                  К щеке Жуана губы прижимая.


          170



                  Жуан уже прильнул к ее губам
                  И плечи ей поглаживал устало.
                  О страхе позабыв. "Да полно вам! -
                  Антония сердито прошептала. -
                  Поди служи подобным господам!
                  До глупостей ли нынче? Все им мало!
                  Мне этого красавчика пора
                  Упрятать в шкаф до самого утра!


          171



                  Я вся еще дрожу! Помилуй бог!
                  Ведь этакая вышла суматоха!
                  И - да простится мне! - такой щенок
                  Виновник был всего переполоха!
                  Ох, я боюсь, хозяин очень строг!
                  Не кончились бы шутки наши плохо!
                  Я потеряю место, - ну, а вы
                  Останетесь как раз без головы!


          172



                  И что за вкус? Ну, будь мужчина статный;
                  Лет двадцати пяти иль тридцати,
                  Оно, пожалуй, было бы понятно, -
                  А то мальчишка, господи прости!
                  Ну, лезьте в шкаф и стойте аккуратно-
                  Хозяин может в комнату войти;
                  Не шаркайте ногами, не сопите.
                  А главное - пожалуйста, не спите!"


          173



                  Но тут Альфонсо - грозный господин -
                  Ее прервал внезапным появленьем.
                  На этот раз он был совсем один
                  И потому с угрюмым нетерпеньем
                  Ей сделал знак уйти. Не без причин
                  На госпожу взглянула с сожаленьем
                  Антония, потом свечу взяла
                  И, сделав книксен, вежливо ушла.


          174



                  Альфонсо постоял минуты две
                  И принялся опять за извиненья:
                  Он лепетал о ветреной молве
                  И о своем нелепом поведенье,
                  О смутных снах, о шуме в голове;
                  Ну, словом, речь его была смешенье
                  Риторики и несуразных фраз,
                  В которых он мучительно увяз.


          175



                  Но Юлия, не говоря ни слова,
                  Ему внимала. Женщина молчит,
                  Когда оружье у нее готово,
                  Которое супруга поразит!
                  В семейных ссорах, в сущности, не ново,
                  Что тот приемлет равнодушный вид,
                  Кто за намек твой на одну измену
                  Тебя уликой в трех сразит мгновенно!


          176



                  Она могла бы многое сказать
                  По поводу известного романа
                  Инесы и Альфонсо. Но молчать
                  Она предпочитала. Разве странно,
                  Что ради сына, уважая мать,
                  Она щадила уши Дон-Жуана?
                  А может быть, другим развлечена,
                  Про эту связь не вспомнила она.


          177



                  Но я еще причину угадал
                  Ее вполне разумного молчанья:
                  Альфонсо никогда не намекал
                  (Из робости, а может - по незнанью!),
                  К кому он нашу донну ревновал
                  Инесы допустив упоминанье,
                  Она могла б по верному пути
                  Его на след Жуана навести!


          178



                  В столь щекотливом деле очень вреден
                  Один намек. Молчанье - это такт.
                  (Для рифмы нужен "такт" - язык наш беден,
                  Октава - тиранический контракт!)
                  Мне хочется сказать, что наши леди
                  Умеют "замолчать" опасный факт.
                  Их ложь умна, изящна, интересна -
                  И даже им к лицу, коль молвить честно!


          179



                  Они краснеют - это им идет,
                  И мы им верим, хоть они и лживы.
                  Притом же отвечать им не расчет:
                  Они обычно так красноречивы,
                  Вздыхая, так кривят прелестный рот
                  И опускают глазки так красиво,
                  Потом слезу роняют, а потом -
                  Мы вместе с ними ужинать идем.


          180



                  Итак, Альфонсо каялся. Меж тем
                  Красавица, ему не доверяя,
                  Его еще простила не совсем,
                  И, о пощаде полной умоляя,
                  Стоял он перед ней уныл и нем,
                  Как изгнанный Адам у двери рая,
                  Исполнен покаянья и тоски.
                  И вдруг... наткнулся он на башмаки!


          181



                  Ну что же - возразите вы - не чудо
                  Увидеть в спальне дамский башмачок!
                  Увы, друзья, скрывать от вас не буду:
                  То были башмаки для крупных ног!
                  Альфонсо покраснел. Мне стало худо!
                  Я, кажется, от страха занемог!
                  Альфонсо, форму их проверив тщательно,
                  Вскипел и разъярился окончательно.


          182



                  Он выбежал за шпагою своей,
                  А наша донна к шкафу подбежала:
                  "Беги, мой милый друг, беги скорей! -
                  Она, открывши дверцы, прошептала, -
                  В саду темно, не видно сторожей,
                  На улицах еще народу мало!!
                  Я слышу, он идет! Спеши! Спеши!
                  Беги! Прощай, звезда моей души!"


          183



                  Совет, конечно, был хорош и верен,
                  Но слишком поздно был преподнесен
                  И потому, как водится, потерян.
                  Досадой и волненьем потрясен,
                  Одним прыжком Жуан уж был у двери,
                  Но тут с Альфонсо повстречался он:
                  Тот был в халате и во гневе яром,
                  Но сбил его Жуан одним ударом.


          184



                  Свеча потухла. Кто-то закричав,
                  Антония вопила: "Воры! Воры!"
                  Никто из слуг на крик не отвечал.
                  Альфонсо, озверевший от позора,
                  Жестокою расправой угрожал.
                  Жуан в припадке пылкого задора
                  Как турок на Альфонса налетел:
                  Он жертвою быть вовсе не хотел.


          185



                  Альфонсо шпагу выронил впотьмах,
                  Чего Жуан, по счастью, не заметил.
                  Будь эта шпага у него в руках,
                  Давно б Альфонсо не было на свете.
                  Они, тузя друг друга впопыхах,
                  Барахтались, как маленькие дети.
                  Ужасный час, когда плохой жене
                  Грозит опасность овдоветь вдвойне!


          186



                  Мой Дон-Жуан отважно отбивался,
                  И скоро кровь ручьями полилась
                  Из носа мужа. Он перепугался
                  И выпустил соперника, смутясь.
                  Но, к сожаленью, рыцарь мой остался,
                  Из цепких рук его освободясь, -
                  Как молодой Иосиф из Писания,
                  В решительный момент без одеяния!


          187



                  Тут прибегали слуги. Стыд и страх!
                  Какое зрелище предстало взору:
                  В крови синьор, Антония в слезах,
                  И в обмороке юная синьора!
                  Следы жестокой схватки на коврах:
                  Осколки ваз, оборванные шторм.
                  Но Дон-Жуан проворен был и смел
                  И за калитку выскочить успел.


          188



                  Тут кончу я. Не стану воспевать,
                  Как мой Жуан, нагой, под кровом ночи
                  (Она таких готова покрывать!)
                  Спешил домой и волновался очень,
                  И что поутру стали толковать,
                  И как Альфонсо, зол и озабочен,
                  Развод затеял. Обо всем как есть
                  В газетах все вы можете прочесть.


          189



                  Расскажет вам назойливая пресса,
                  Как протекал процесс и сколько дней,
                  Какие были новые эксцессы,
                  Что говорят о нем и что о ней.
                  (Среди статей, достойных интереса,
                  Гернея стенограмма всех точней:
                  Он даже побывал для этой цели
                  В Мадриде, как разведать мы успели.)


          190



                  Инеса, чтобы как-нибудь утих
                  Ужасный шум великого скандала
                  (В Испании уж не было таких
                  Со времени нашествия вандала!),
                  Двенадцать фунтов свечек восковых
                  Святой Марии-деве обещала,
                  А сына порешила отослать
                  В чужих краях забвенья поискать.


          191



                  Он мог бы там набраться новых правил,
                  Узнать людей, усвоить языки,
                  В Италии б здоровье он поправил,
                  В Париже излечился б от тоски.
                  Меж тем Альфонсо Юлию отправил
                  Замаливать в монастыре грехи.
                  Я чувств ее описывать не стану,
                  Но вот ее посланье к Дон-Жуану.


          192



                  "Ты уезжаешь. Это решено
                  И хорошо и мудро, - но ужасно!
                  Твое младое сердце суждено
                  Не мне одной, и я одна несчастна!
                  Одно искусство было мне дано.
                  Любить без меры! Я пишу неясно,
                  Но пятна на бумаге не следы
                  Горячих слез: глаза мои горды.


          193



                  Да, я любила и люблю - и вот
                  Покоем, честью и души спасеньем
                  Пожертвовала страсти. Кто поймет,
                  Что это я пишу не с огорченьем?
                  Еще теперь в душе моей живет
                  Воспоминанье рядом со смиреньем
                  Не смею ни молить, ни упрекать,
                  Но, милый друг, могу ли не вздыхать?


          194



                  В судьбе мужчин любовь не основное,
                  Для женщины любовь и жизнь - одно,
                  В парламенте, в суде, на поле боя
                  Мужчине подвизаться суждено.
                  Он может сердце вылечить больное
                  Успехами, почетом, славой, но
                  Для нас одно возможно излеченье:
                  Вновь полюбить для нового мученья!


          195



                  Ты будешь жить, ласкаем и любим,
                  Любя, лаская и пленяя многих,
                  А я уйду с раскаяньем моим
                  В молчанье дней молитвенных и строгих.
                  Но страсти пыл ничем непобедим:
                  Я все еще горю, я вся в тревоге!
                  Прости меня! Люби меня! Не верь
                  Моим словам: все кончено теперь!


          196



                  Да, я слаба и телом и душой,
                  Но я способна с мыслями собраться.
                  Как волны океана под грозой,
                  Мои мечты покорные стремятся
                  Лишь к одному тебе. Одним тобой
                  Могу я жить, дышать и наслаждаться:
                  Так в компасе настойчивый магнит
                  К заветной точке рвется и дрожит.


          197



                  Все сказано, но у меня нет силы
                  Проститься навсегда с моей весной.
                  Я так тебя любила, друг мой милый,
                  Такой жестокий жребий предо мной!
                  Зачем меня страданье не убило?
                  Мне суждено остаться вновь одной,
                  Разлуку пережить и удалиться,
                  Тебя любить и о тебе молиться!"


          198



                  Она писала это billet doux*
                  На листике с каемкой золотою:
                  Казалось, было ей невмоготу
                  Скрепить письмо печатью вырезною
                  С девизом нежным "Elle vous suit partout"**,
                  Что означает: "Я всегда с тобою",
                  С подсолнечником, верности цветком,
                  Который всем любовникам знаком.

                  {* Любовная записка (франц.).}
                  {*"Она всюду следует за вами" (франц.).}


          199



                  Вот первое Жуана приключенье.
                  О новых я не смею продолжать:
                  Мне нужно прежде умное сужденье
                  И вкусы нашей публики узнать:
                  Их милость укрепляет самомненье,
                  А их капризам надо потакать.
                  Но если одобренье заслужу я,
                  То через год даю главу вторую.


          200



                  Эпической была наречена
                  Моя поэма. В ней двенадцать книг,
                  Любовь, страданья, бури и война,
                  И блеск мечей, и тяжкий лязг вериг,
                  Вождей, князей, героев имена,
                  Пейзажи ада, замыслы владык:
                  Все без обмана, в самом лучшем стиле,
                  Как нас Гомер с Вергилием учили.


          201



                  Давно мы с Аристотелем друзья:
                  Сей vade mecum* каждому годится.
                  Его поэтов дружная семья
                  Влюбленно чтит, им хор глупцов гордится.
                  Прозаик любит белый стих, но я
                  За рифму, дело мастера боится!
                  А у меня запас всегда готов
                  Сравнений, и цитат, и острых слов.

                  {* Путеводитель; буквально: иди за мной (лат.).}


          202



                  Есть у меня отличие одно
                  От всех, писавших до меня поэмы,
                  Но мне заслугой кажется оно:
                  Ошибки предков замечаем все мы,
                  И эту доказать не мудрено:
                  Они уж слишком украшают тему,
                  За вымыслом блуждая вкривь и вкось,
                  А мне вот быть правдивым удалось!


          203



                  А ежели вы склонны сомневаться,
                  Узнаете вы правду из газет,
                  Могу и на историю сослаться,
                  На оперу, на драму, на балет;
                  Да наконец, уж если признаваться,
                  Я расскажу вам (это не секрет!):
                  Я видел сам недавно, как в Севилье
                  Жуана черти в бездну утащили!


          204



                  Уж если я до прозы снизойду,
                  То заповеди напишу поэтам:
                  Я всех моих собратий превзойду,
                  Подобным занимавшихся предметом,
                  Всем вкусам я итоги подведу
                  И назову сей ценный труд при этом:
                  "Лонгин с бутылкой", или "Всяк пиит
                  Будь сам себе закон и Стагирит".


          205



                  Чти Мильтона и Попа; никогда
                  Не подражай мужам Озерной школы:
                  Их Вордсворт - безнадежная балда,
                  Пьян Колридж, а у Саути слог тяжелый;
                  У Кэмбела стихи - одна вода,
                  А трудный Крабб - соперник невеселый;
                  От Роджерса ни строчки не бери
                  И с музой Мура флирта не твори.


          206



                  Не пожелай от Созби ни Пегаса,
                  Ни музы, ни всего его добра,
                  Не клевещи на ближних для прикрасы
                  И сплетнями не оскверняй пера,
                  Пиши без принужденья, без гримасы,
                  Пиши, как я (давно уже пора!),
                  Целуй мою лозу, а не желаешь -
                  Ты на своей спине ее узнаешь!


          207



                  Уж если вы хотите утверждать,
                  Что этот мой рассказ лишен морали,
                  То мне придется искренне сказать,
                  Что вы его ни разу не читали!
                  Рассказ мой весел, не хочу скрывать.
                  (Я враг нравоучительной печали!)
                  В двенадцатой же песне я хотел
                  Изобразить всех грешников удел.


          208



                  Но тем из вас, чей извращенный разум,
                  Улик и сплетен разбирая хлам,
                  Все доводы опровергая разом,
                  Не веря мне и собственным глазам,
                  Твердит про "аморальную заразу", -
                  Я вам скажу - пиитам и попам:
                  "Вы просто лжете, дорогие сэры!
                  Точнее - заблуждаетесь без меры!"


          209



                  Я рад во вкусе бабушек писать.
                  Я ссориться с читателем не смею,
                  Мне все же лавры хочется стяжать
                  Эпической поэмою моею.
                  (Ребенку надо что-нибудь сосать,
                  Чтоб зубки прорезались поскорее!)
                  Я, чтоб читатель-скромник не бранил,
                  "Британский вестник" бабушкин купил.


          210



                  Я взятку положил в письмо к издателю
                  И даже получил его ответ:
                  Он мило обещал (хвала создателю!)
                  Статью - хвалебных отзывов букет!
                  Но если он (что свойственно приятелю)
                  Обманет и меня, и целый свет
                  И желчью обольет меня язвительно, -
                  Он деньги взял с меня, ему простительно.


          211



                  Но верю я: священный сей союз
                  Меня вполне спасет от нападенья,
                  И ублажать журналов прочих вкус
                  Не стану в ожиданье одобренья!
                  Они не любят наших юных муз,
                  И даже в "Эдинбургском обозренье"
                  Писатель, нарушающий закон,
                  Весьма жестокой каре обречен.


          212



                  "Non ego hoc ferrem calida juventa"*, -
                  Гораций говорил, скажу и я:
                  Лет семь тому назад - еще до Бренты -
                  Была живее вспыльчивость моя:
                  Тогда под впечатлением момента
                  Удары все я возвращал, друзья.
                  Я б это дело втуне не оставил,
                  Когда Георг, по счету третий, правил.

                  {* "Я не стерпел бы этого в дни пылкой юности" (ит.).}


          213



                  Но в тридцать лет седы мои виски,
                  Что будет в сорок - даже и не знаю:
                  Поглядывать я стал на парики.
                  Я сердцем сед! Еще в начале мая
                  Растратил я хорошие деньки,
                  Уж я себя отважным не считаю:
                  Я как-то незаметно промотал
                  И смелости и жизни капитал.


          214



                  О, больше никогда на сердце это
                  Не упадет живительной росой
                  Заветный луч магического света,
                  Рождаемый восторгом и красой!
                  Подобно улью пчел, душа поэта
                  Богата медом - творческой весной;
                  Но это все - пока мы сами в силах
                  Удваивать красу предметов милых!


          215



                  О, никогда не испытаю я,
                  Как это сердце ширится и тает,
                  Вмещая все богатства бытия,
                  И гневом и восторгом замирает.
                  Прошла навек восторженность моя.
                  Бесчувственность меня обуревает,
                  И вместо сердца слышу все ясней
                  Рассудка мерный пульс в груди моей.


          216



                  Минули дни любви. Уж никогда
                  Ни девушки, ни женщины, ни вдовы
                  Меня не одурачат, господа!
                  Я образ жизни избираю новый:
                  Все вина заменяет мне вода,
                  И всех страстей отбросил я оковы,
                  Лишь скупости предаться я бы мог,
                  Поскольку это - старческий порок.


          217



                  Тщеславию я долго поклонялся,
                  Но божествам Блаженства и Печали
                  Его я предал. Долго я скитался,
                  И многие мечты меня прельщали;
                  Но годы проходили, я менялся.
                  О, солнечная молодость! Не я ли
                  Растрачивал в горячке чувств и дум
                  На страсти - сердце и на рифмы - ум...


          218



                  В чем слава? В том, чтоб именем своим
                  Столбцы газет заполнить поплотнее.
                  Что слава? Просто холм, а мы спешим
                  Добраться до вершины поскорее.
                  Мы пишем, поучаем, говорим,
                  Ломаем копья и ломаем шеи,
                  Чтоб после нашей смерти помнил свет
                  Фамилию и плохонький портрет!


          219



                  Египта царь Хеопс, мы знаем с вами,
                  Для памяти и мумии своей
                  Себе воздвиг над многими веками
                  Гигантский небывалый мавзолеи.
                  Он был разграблен жадными руками,
                  И не осталось от царя царей,
                  Увы, ни горсти праха. Так на что же
                  Мы, грешные, надеяться-то можем?


          220



                  Но все же, философию ценя,
                  Я часто говорю себе: увы,
                  Мы - существа единственного дня,
                  И наш удел-удел любой травы!
                  Но юность и у вас и у меня
                  Была приятна, согласитесь вы!
                  Живите же, судьбу не упрекая,
                  Копите деньги. Библию читая!..


          221



                  Любезный мой читатель (а верней -
                  Любезный покупатель), до свиданья!
                  Я жму вам руку и на много дней
                  Вам искренне желаю процветанья.
                  Мы встретимся, пожалуй, попоздней,
                  Коль явится на то у вас желанье.
                  (Я от собратьев отличаюсь тем,
                  Что докучать я не люблю совсем!)


          222



                  "Иди же, тихий плод уединенья!
                  Пускай тебя по прихоти несет
                  Веселых вод спокойное теченье,
                  И мир тебя когда-нибудь найдет!"
                  Уж если Боб находит одобренье
                  И Вордсворт понят - мой теперь черед!
                  Четыре первых строчки не считайте
                  Моими: это Саути, так и знайте!


          ПЕСНЬ ВТОРАЯ



          1



                  О вы, друзья, кому на обученье
                  Цвет молодежи всех народов дан, -
                  Секите всех юнцов без сожаленья
                  Во исправление нравов разных стран!
                  Напрасны оказались наставленья
                  Мамаши образцовой, и Жуан,
                  Чуть только на свободе очутился,
                  Невинности и скромности лишился.


          2



                  Начни он просто школу посещать,
                  Учись он ежедневно и помногу,
                  Он не успел бы даже испытать
                  Воображенья раннюю тревогу
                  О, пламенного климата печать!
                  О, ужас и смятенье педагога!
                  Как был он тих, как набожен! И вот
                  В шестнадцать лет уж вызвал он развод.


          3



                  По правде, я не слишком удивлен,
                  Все к этому вело, судите сами
                  Осел-наставник, величавый тон
                  Мамаши с философскими мозгами.
                  Хорошенькая женщина и дон
                  Супруг, слегка потрепанный годами,
                  Стеченье обстоятельств, как назло,
                  Неотвратимо к этому вело.


          4



                  Вокруг своей оси весь мир кружится:
                  Мы можем, восхваляя небеса,
                  Платить налоги, жить и веселиться,
                  Приспособляя к ветру паруса,
                  Чтить короля, у доктора лечиться,
                  С попами говорить про чудеса, -
                  И мы за это получаем право
                  На жизнь, любовь и, может быть, на славу.


          5



                  Итак, поехал в Кадис мой Жуан.
                  Прелестный город; я им долго бредил.
                  Какие там товары южных стран!
                  А девочки! (Я разумею - леди!)
                  Походкою и то бываешь пьян,
                  Не говоря о пенье и беседе, -
                  Чему же уподобит их поэт,
                  Когда подобных им на свете нет!


          6



                  Арабский конь, прекрасная пантера,
                  Газель или стремительный олень -
                  Нет, это все не то! А их манеры!
                  Их шали, юбки, их движений лень!
                  А ножек их изящные размеры!
                  Да я готов потратить целый день,
                  Подыскивая лучшие сравненья,
                  Но муза, вижу я, иного мненья.


          7



                  Она молчит и хмурится. Постой!
                  Дай вспомнить нежной ручки мановенье,
                  Горячий взор и локон золотой!
                  Пленительно-прекрасное виденье
                  В душе, сияньем страсти залитой!
                  Я забывал и слезы и моленья,
                  Когда они весною при луне
                  Под "фаццоли" порой являлись мне.


          8



                  Но ближе к делу. Маменька послала
                  Жуана в Кадис, чтобы блудный сын
                  Пустился года на три - срок немалый
                  В чужие страны странствовать один.
                  Таким путем Инеса отрывала
                  Его от всех, казалось ей, причин
                  Грехопадении всяческих: не скрою,
                  Был для нее корабль - ковчегом Ноя.


          9



                  Жуан велел лакею своему
                  Упаковать баулы кочевые.
                  Инесе стало грустно - потому,
                  Что уезжал он все-таки впервые
                  На долгий срок. Потом она ему
                  Вручила на дорогу золотые
                  Советы и монеты; наш герой
                  Из этих двух даров ценил второй.


          10



                  Инеса между тем открыла школу
                  Воскресную для озорных детей,
                  Чей нрав неукротимый и тяжелый
                  Сулил улов для дьявольских сетей.
                  С трех лет младенцев мужеского пола
                  Здесь розгами стегали без затей.
                  Успех Жуана в ней родил решенье
                  Воспитывать второе поколенье.


          11



                  И вот готов к отплытью Дон-Жуан;
                  Попутный ветер свеж, и качка злая:
                  Всегда в заливе этом океан,
                  Соленой пеной в путников швыряя,
                  Бурлит, чертовской злобой обуян.
                  Уж я-то нрав его отлично знаю!
                  И наш герой на много-много дней
                  Прощается с Испанией своей.


          12



                  Когда знакомый берег отступает
                  В туманы моря, смутная тоска
                  Неотвратимо нас обуревает -
                  Особенно, конечно, новичка.
                  Все берега, синея, исчезают,
                  Но помню я - как снег и облака,
                  Белея, тают берега Британии,
                  Нас провожая в дальние скитания.


          13



                  Итак, Жуан на палубе стоял.
                  Ругались моряки, скрипели реи,
                  Выл ветер, постепенно исчезал
                  Далекий город, пятнышком чернея.
                  Мне от морской болезни помогал
                  Всегда бифштекс. Настаивать не смею,
                  Но все же, сэр, примите мой совет:
                  Попробуйте, худого в этом нет.


          14



                  Печально он на палубе стоял,
                  Взирая на Испанию родную.
                  Любой солдат, который покидал
                  Свою отчизну, знает боль такую;
                  Любой душой и сердцем трепетал,
                  Любой в минуту эту роковую,
                  Забыв десятки гнусных лиц и дел,
                  На шпиль церковный горестно глядел.


          15



                  Он оставлял любовницу, мамашу
                  И, что важней, не оставлял жены.
                  Он сильно горевал, и - воля ваша -
                  Вы все ему сочувствовать должны:
                  И нам, испившим опытности чашу,
                  Часы прощанья все - таки грустны,
                  Хоть чувства в нас давно оледенели, -
                  А наш красавец плакав в самом деле.


          16



                  Так плакали Израиля сыны
                  У Вавилонских рек о днях счастливых, -
                  И я б заплакал в память старины,
                  Да муза у меня не из плаксивых.
                  Я знаю, путешествия нужны
                  Для юношей богатых и пытливых:
                  Для упаковки им всего нужней
                  Листки поэмы ветреной моей.


          17



                  Жуан рыдал, и слез текли ручьи
                  Соленые - в соленое же море
                  "Прекрасные - прекрасной" - ведь сии
                  Слова произносила в Эльсиноре
                  Мать принца датского, цветы свои
                  На гроб Офелии бросая. В горе,
                  Раскаяньем томимый и тоской,
                  Исправиться поклялся наш герой.


          18



                  "Прощай, моя Испания, - вскричал он. -
                  Придется ль мне опять тебя узреть?
                  Быть может, мне судьба предназначала
                  В изгнанье сиротливо умереть!
                  Прощай, Гвадалкивир! Прощайте, скалы,
                  И мать моя, и та, о ком скорбеть
                  Я обречен!" Тут вынул он посланье
                  И перечел, чтоб обострить страданье.


          19



                  "Я не могу, - воскликнул Дон-Жуан, -
                  Тебя забыть и с горем примириться!
                  Скорей туманом станет океан
                  И в океане суша растворится,
                  Чем образ твой - прекрасный талисман -
                  В моей душе исчезнет; излечиться
                  Не может ум от страсти и мечты!"
                  (Тут ощутил он приступ тошноты.)


          20



                  "О Юлия! (А тошнота сильнее.)
                  Предмет моей любви, моей тоски!..
                  Эй, дайте мне напиться поскорее!
                  Баттиста! Педро! Где вы, дураки?..
                  Прекрасная! О боже! Я слабею!
                  О Юлия!.. Проклятые толчки!..
                  К тебе взываю именем Эрота!"
                  Но тут его слова прервала... рвота.


          21



                  Он спазмы ощутил в душе (точней -
                  В желудке), что, как правило, бывает,
                  Когда тебя предательство друзей,
                  Или разлука с милой угнетает,
                  Иль смерть любимых - и в душе твоей
                  Святое пламя жизни замирает.
                  Еще вздыхал бы долго Дон-Жуан,
                  Но лучше всяких рвотных океан.


          22



                  Любовную горячку всякий знает:
                  Довольно сильный жар она дает,
                  Но насморка и кашля избегает,
                  Да и с ангиной дружбы не ведет.
                  Недугам благородным помогает,
                  А низменных - ив слуги не берет!
                  Чиханье прерывает вздох любовный,
                  А флюс для страсти вреден безусловно.


          23



                  Но хуже всех, конечно, тошнота.
                  Как быть любви прекрасному пыланью
                  При болях в нижней части живота?
                  Слабительные, клизмы, растиранья
                  Опасны слову нежному "мечта",
                  А рвота для любви страшней изгнанья!
                  Но мой герой, как ни был он влюблен,
                  Был качкою на рвоту осужден.


          24



                  Корабль, носивший имя "Тринидада",
                  В Ливорно шел; обосновалось там
                  Семейство по фамилии Монкада -
                  Родня Инесе, как известно нам
                  Друзья снабдить Жуана были рады
                  Письмом, которое повез он сам.
                  О том, чтобы за ним понаблюдали и
                  С кем нужно познакомили в Италии.


          25



                  Его сопровождали двое слуг
                  И полиглот - наставник, дон Педрилло, -
                  Веселый малый, но морской недуг
                  Его сломил: всю ночь его мутило!
                  В каюте, подавляя свой испуг,
                  Он помышлял о береге уныло,
                  А качка, все сдвигая набекрень,
                  Усиливала страшную мигрень.


          26



                  Да, ветер положительно крепчал,
                  И к ночи просто буря разыгралась.
                  Хоть экипаж ее не замечал,
                  Но пассажирам все - таки не спалось.
                  Матросов ветер вовсе не смещал,
                  Но небо испугало. Оказалось,
                  Что паруса приходится убрать,
                  Из спасенья мачты потерять.


          27



                  В час ночи шквал ужасный налетел,
                  Швырнул корабль с размаху, как корыто;
                  Открылась течь, и остов заскрипел,
                  Большая мачта оказалась сбита.
                  Корабль весь накренился и осел,
                  Как раненый, не чающий защиты;
                  И скоро, в довершение беды,
                  Набралось в трюмах фута три воды.


          28



                  Часть экипажа, устали не зная,
                  Взялась за помпы, прочие меж тем
                  Пробоину искали, полагая,
                  Что можно бы заткнуть ее совсем.
                  Напрасный труд: упрямая и алая
                  Вода, наперекор всему и всем,
                  Просачивалась буйно сквозь холстину,
                  Тюки белья, атласа и муслина.


          29



                  Ничто б несчастным не могло помочь -
                  Ни стоны, ни молитвы, ни проклятья,
                  И все ко дну пошли бы в ту же ночь,
                  Когда б не помпы. Вам, мои собратья,
                  Вам, мореходы Англии, не прочь
                  Чудесные их свойства описать я:
                  Ведь помпы фирмы Мэнна - без прикрас! -
                  Полсотни тонн выкачивают в час.


          30



                  С рассветом буря стала утихать
                  И даже течь как будто ослабела.
                  Матросы, не решаясь отдыхать,
                  Насосами работали умело.
                  Но к ночи ветер поднялся опять,
                  И море беспокойно заревело,
                  А ураган, набравшись новых сил,
                  Корабль одним ударом накренил.


          31



                  Измученный, лежал он без движенья,
                  На палубы нахлынула вода.
                  (Картин пожаров, битв и разрушенья
                  Не забывают люди никогда,
                  Но, хоть рождают боль и сожаленье
                  Разбитые сердца и города,
                  Всем уцелевшим, как давно известно,
                  О катастрофе вспомнить интересно.)


          32



                  Матросы, топором вооружась,
                  Грот - мачту торопливо подрубили,
                  Но, как бревно, лежал, не шевелясь,
                  Как будто ослабевший от усилий,
                  Больной корабль; тревожно суетясь,
                  Фок - мачту и бушприт они свалили -
                  И, как старик, что превозмог недуг,
                  Корабль с усильем выпрямился вдруг.


          33



                  Естественно, что в час такой плачевный
                  Всех пассажиров ужас обуял:
                  И аппетит их, и покой душевный
                  Жестокой бури приступ нарушал.
                  Ведь даже и матросы, к повседневной
                  Опасности привыкнув, каждый шквал
                  Встречают смело, только дозой грога
                  И рома ободренные немного.


          34



                  Ничто так ре способно утешать,
                  Как добрый ром и пламенная вера:
                  Матросы, собираясь умирать,
                  И пили и молились свыше меры;
                  А волны продолжили бушевать,
                  Клубились тучи в небе мутно - сером,
                  И, вторя вою океана, ввысь
                  Проклятья, стоны и мольбы неслись.


          35



                  Но Дон-Жуан один не растерялся,
                  Находчивость сумел он проявить:
                  Он вынул пистолет и попытался
                  Безумство на борту остановить,
                  И экипаж ему повиновался;
                  Они страшились пули, может быть,
                  Сильней, чем волн, хоть моряки считают,
                  Что во хмелю тонуть им подобает.


          36



                  Идти ко дну готовясь через час,
                  Они просили грогу. Но упорно
                  Жуан им отвечал: "Меня и вас
                  Погибель ждет, но умирать позорно
                  В обличье скотском!" Власти подчинись,
                  Ему внимали пьяницы покорно,
                  И сам Педрилло, выбившись из сил,
                  Напрасно грогу у него просил.


          37



                  Старик несчастный был разбит совсем:
                  Он жаловался громко, и молился,
                  И каялся в грехах, и клялся всем,
                  Что он теперь вполне переродился;
                  Теперь, не отвлекаемый ничем,
                  В науки б он прилежно погрузился,
                  Никто его не мог бы соблазнить
                  Для Дон-Жуана Санчо Пансой быть.


          38



                  Потом опять надежда появилась -
                  К рассвету ветер несколько утих.
                  Но с прежней силой течь возобновилась;
                  Усилий не жалея никаких,
                  Команда вновь за помпы ухватилась,
                  А два десятка слабых и больных
                  На солнце сели, кости прогревая
                  И к парусам заплаты пришивая.


          39



                  Желая течь хоть как-нибудь унять,
                  Они под киль поддели парусину.
                  Пусть кораблю без мачт не совладать
                  С разгулом урагана и пучины,
                  Но никогда не нужно унывать,
                  Встречая даже страшную кончину!
                  Хоть умирать приходится лишь раз,
                  Но как - вот это беспокоит нас!


          40



                  Швыряли волны их и ветры били
                  По воле и по прихоти своей.
                  Матросы и руля не укрепили,
                  И отдыха не знали много дней,
                  Но ждали все же наступленья штиля
                  (Надежда подкрепляет всех людей).
                  Корабль, конечно, плыл еще куда - то,
                  Но по сравненью с уткой - плоховато.


          41



                  Пожалуй, ветер стал ослабевать,
                  Зато корабль держался еле-еле,
                  И все, кто начал это сознавать,
                  Насупились и явно оробели;
                  Притом воды им стало не хватать.
                  Напрасно в телескоп они глядели:
                  Ни паруса, ни полосы земли -
                  Лишь море предвечернее вдали.


          42



                  А к ночи снова буря разыгралась,
                  И в трюме и на палубе опять
                  Вода, как накануне, показалась.
                  Все знали, что теперь несдобровать.
                  Все помпы отказали. Оставалось
                  На жалость волн и бури уповать, -
                  А волны столь же к жалости способны,
                  Как люди в дни войны междоусобной.


          43



                  Вот плотник, со слезами на глазах,
                  Измученный, явился к капитану.
                  Он был силен, хотя уже в годах,
                  Не раз уж он по злому океану
                  Отважно плавал, и отнюдь не страх
                  Его заставил плакать, - но не странно,
                  Что он заплакал: он семью имел
                  И в страшный час детей своих жалел.


          44



                  Корабль тонул. Мольбы и заклинания,
                  Все пассажиры начали кричать:
                  По сотне свеч угодникам заранее
                  Несчастные старались обедать.
                  Иные в этом хаосе стенания
                  Спешили шлюпки на море спускать.
                  Один к Педрилло бросился в смятенье,
                  Прося хоть у него благословенья.


          45



                  Иные наряжались, торопясь,
                  Как будто на воскресное гулянье;
                  Иные рвали волосы, крестясь,
                  И плакали, кляня существованье;
                  Иные, в лодке плотно умостясь,
                  Утешились на время от сознанья,
                  Что лучше корабля хороший челн
                  Противиться способен гневу волн.


          46



                  Но, к сожаленью, в этом состоянье,
                  Усталые от страха и тоски,
                  Они тащили в диком состязанье
                  Куда попало кадки и тюки.
                  Ведь, даже умирая, о питанье
                  Мечтают люди, смыслу вопреки!
                  Но в катер погрузили очень мало:
                  Мешок с галетами и бочку сала.


          47



                  Зато в баркас успели взять и ром,
                  И хлеб, слегка подмоченный, и мясо -
                  Свинину и говядину; притом
                  Воды бочонок взяли для баркаса
                  И даже пять огромных фляг с вином -
                  По существу, немалые запасы!
                  Хотя при обстоятельствах таких
                  И на неделю б не хватило их.


          48



                  Все остальные лодки потеряли
                  В начале шторма. Впрочем, и баркас
                  Был в жалком состоянье и едва ли
                  Мог долго продержаться. Но сейчас
                  Не думали об этом: все мечтали
                  За борт скорее прыгнуть, чтобы час
                  Урвать у жизни: всем уж ясно стало,
                  Что лодок для спасенья не хватало.


          49



                  Вот сумерки, как лиловатый дым,
                  Над водною пустыней опустились;
                  Ночь надвигалась облаком густым,
                  И лица все бледнее становились:
                  За этой пеленой, казалось им,
                  Черты чего - то гневного таились.
                  Двенадцать дней их страх сводил с ума,
                  Теперь его сменила смерть сама.


          50



                  Кто в силах был - трудились над плотом:
                  Нелепая затея в бурном море;
                  Хотя смешного мало было в том,
                  Но остальные, облегчая горе,
                  Над ними насмехались. Крепкий ром
                  Подогревал веселье. В страшной своре
                  Полубезумцев, полумертвецов
                  Их дикий смех казался визгом псов.


          51



                  К восьми часам бочонки, доски, реи -
                  Все побросали в море, что могли.
                  По небу тучи, сумрачно темнея,
                  Скрывая звезды, медленно ползли.
                  От корабля отчалив поскорее,
                  Как можно дальше лодки отошли.
                  Вдруг черный остов дрогнул, накренился
                  И как - то сразу в воду погрузился.


          52



                  И тут вознесся к небу страшный крик
                  Прощанья с жизнью. Храбрые молчали,
                  Но вой трусливых был смертельно дик;
                  Иные, в волны прыгая, рыдали,
                  И волны жадно поглощали их,
                  И снова пасть пучины разевали.
                  Так в рукопашной схватке в жажде жить
                  Спешат враги друг друга задушить.


          53



                  Вот над могучим воем урагана
                  Еще один последний общий стон
                  Рванулся в тьму полночного тумана
                  И снова, громом бури заглушен,
                  Умолк в пустыне черной океана;
                  Но ветер доносил со всех сторон
                  Лишь крики одиноких утопавших -
                  Агонию пловцов ослабевавших.


          54



                  Нагруженные лодки отошли
                  Заранее, но те, кто были в них,
                  Едва ли верить искренне могли
                  Теперь в спасенье бренных тел своих,
                  Куда бы волны их ни понесли.
                  В баркасе только тридцать было их,
                  А в катере лишь девять поместилось,
                  Погрузка неразумно проводилась.


          55



                  Все прочие - душ около двухсот -
                  Расстались с христианскими телами.
                  Утопленник недель по восемь ждет,
                  Носимый океанскими волнами,
                  Пока святая месса не зальет
                  Чистилища безжалостное пламя;
                  А месса нынче, что ни говори,
                  Обходится порою франка в три!


          56



                  Жуан помочь Педрилло постарался
                  Спуститься своевременно в баркас;
                  Несчастный педагог повиновался
                  (Он весь дрожал, не осушая глаз).
                  Жуан отлично всем распоряжался;
                  Он, верно б, и своих лакеев спас,
                  Но вот беда - Баттиста, он же Тита,
                  Погиб из-за пристрастья к aqua vita *.

                  {* Водка; буквально: жизненная вода (лат.)}


          57



                  И Педро не был вовремя спасен
                  По вышеупомянутой причине:
                  На катер неудачно прыгнул он
                  С кормы - и канул в пенистой пучине,
                  Неведеньем блаженно упоен.
                  Вино, в его виновное кончине,
                  Жестокость волн смягчило для него:
                  Он утонул - и больше ничего.


          58



                  К отцу хранил герой наш уваженье -
                  Его собачку он с собою вез.
                  Опасности почуяв приближенье,
                  Метался и скулил несчастный пес.
                  Обычно катастрофы и крушенья
                  Предчувствует собачий умный нос!
                  Схватив собачку эту, вместе с нею
                  Жуан мой в лодку прыгнул, не робея.


          59



                  Деньгами второпях наполнил он
                  Свои карманы и карман Педрилло -
                  Наставник, истощен и потрясен,
                  Повиновался робко и уныло;
                  Но твердо верил наш отважный дон
                  В свое спасенье, молодость и силы,
                  А потому в такой ужасный час
                  Собачку и наставника он спас.


          60



                  А ночь ревела, ветер бесновался,
                  Громады волн вставали с двух сторон,
                  И парус то испуганно вздувался,
                  То опадал, от ветра защищен
                  Стеной воды, и на корму бросался
                  Обрушившийся вал. Сквозь свист и стон
                  Они друг друга слышать перестали,
                  Промокли все до нитки, все устали.


          61



                  Разбитый катер вдруг нырнул во мрак,
                  И больше тень его не появлялась.
                  Баркас еще держался на волнах;
                  Из одеял к веслу какой - то парус
                  Приделали матросы кое - как.
                  Но всем собратьев гибель вспоминалась,
                  Всем было жалко сала и галет,
                  Доставшихся акулам на обед.


          62



                  Вот солнце встало пламенно - багровое -
                  Предвестник верный шторма; тут одна
                  Возможность - бурю вытерпеть суровую
                  И ждать, чтоб успокоилась она.
                  Всем ослабевшим - средство образцовое -
                  По ложке дали рому и вина
                  С заплесневелым хлебом; все устали.
                  И все в лохмотьях жалких замерзали.


          63



                  Их было тридцать, сбившихся толпой,
                  Оборванных и дремлющих устало:
                  Иной сидел с покорностью тупой,
                  Иной лежал, иного даже рвало;
                  От холода и сырости ночной
                  Их лихорадка лютая трепала,
                  И только небо покрывало их -
                  Измученных, голодных и больных.


          64



                  Мне говорили, что желанье жить
                  Способно и продлить существованье:
                  Больные могут волей победить
                  Любое тяжкое заболеванье,
                  Предохраняя жизненную нить
                  От ножниц Парки. Страха трепетанье
                  Опасно смертным - робкий человек
                  Свой краткий укорачивает век.


          65



                  Но старички, живущие на ренту,
                  Живут, как я заметил, дольше всех
                  И внуков, ожидающих момента
                  Кончины их, частенько вводят в грех.
                  Но, впрочем, за хорошие проценты
                  Дают нам под наследство без помех
                  По векселям ростовщики - евреи,
                  Хотя они всех кредиторов злее.


          66



                  В открытом море эта жажда жить
                  Обуревает нас: ни сила шквала,
                  Ни буря не способны победить
                  Сердца пловцов, упорные, как скалы.
                  С опасностью и случаем шутить -
                  Удел матросов; так всегда бывало -
                  И аргонавты, и библейский Ной
                  Спасались этой жаждою одной!


          67



                  Но люди плотоядны от рожденья,
                  Как тигр или акула; с юных лет
                  Желудки их привыкли, к сожаленью,
                  Иметь мясное блюдо на обед.
                  Конечно, аппарат пищеваренья
                  И овощной приемлет винегрет,
                  Но трудовой народ привык, признаться,
                  Свининой и говядиной питаться.


          68



                  На третий день попали моряки
                  В глубокий штиль - прозрачный, тихокрылый.
                  Как в солнечной лазури голубки,
                  По океану судно их скользило.
                  Распаковав корзинки и мешки,
                  Они поспешно подкрепили силы,
                  Не думая о том, что, может быть,
                  Им каждой крошкой нужно дорожить.


          69



                  Последствия легко предугадать:
                  Провизию довольно быстро съели,
                  И выпили вино, и стали ждать,
                  Что ветер их погонит прямо к цели.
                  Баркасом было трудно управлять:
                  Одно весло на всех они имели,
                  Припасов не имея никаких.
                  Какая ж участь ожидала их?


          70



                  Четыре дня стояла тишина
                  И паруса висели бездыханно.
                  В спокойствии младенческого сна
                  Едва качались волны океана,
                  А голод рос, как грозная волна.
                  На пятый день собачку Дон-Жуана
                  Убили, вопреки его мольбам,
                  И тут же растащили по кускам.


          71



                  Иссохшей шкуркой на шестые сутки
                  Питались все, но продолжал поститься
                  Жуан: ему мешали предрассудки
                  Папашиной собачкой подкрепиться.
                  Но, побежденный спазмами в желудке,
                  Решил передней лапкой поделиться
                  С Педрилло: тот и половинку съел,
                  И на вторую жадно посмотрел.


          72



                  Семь дней без ветра солнце пожирало
                  Бессильные недвижные тела,
                  Простертые как трупы. Даль пылала:
                  В ней даже тень прохлады умерла.
                  Ни пищи, ни воды уже не стало,
                  И молчаливо, медленно росла
                  Предвестием неотвратимых бедствий
                  В их волчьих взорах мысль о людоедстве.


          73



                  И вот - один товарищу шепнул,
                  Другой шепнул соседу осторожно,
                  И шепот их в зловещий тихни гул
                  Стал разрастаться грозно и тревожно.
                  Никто не знал, кто первый намекнул
                  На то, что все скрывали, сколь возможно.
                  И вдруг решили жребии метать:
                  Кому судьба для братьев пищей стать.


          74



                  Они уж накануне раскромсали
                  Все кожаные шапки и ремни
                  И съели. Пищи взоры их искали,
                  Хотели мяса свежего они.
                  Бумаги, впрочем, сразу не достали,
                  Поэтому - о муза, не кляни
                  Жестоких! - у Жуана взяли силой
                  На жребии письмо подруги милой.


          75



                  Пришла минута жребии тянуть,
                  И на одно короткое мгновенье
                  Мертвящую почувствовали жуть
                  Все, кто мечтал о страшном насыщенье.
                  Но дикий голод не давал заснуть
                  Вгрызавшемуся в сердце их решенью,
                  И, хоть того никто и не желал,
                  На бедного Педрилло жребий пал.


          76



                  Он попросил их только об одном:
                  Чтоб кровь ему пустили; нужно было
                  Ему лишь вену вскрыть - и мирным сном
                  Забылся безмятежно наш Педрилло.
                  Он умер как католик; веру в нем
                  Недаром воспитанье укрепило.
                  Распятье он поцеловал, вздохнул
                  И руку для надреза протянул.


          77



                  Хирургу вместо платы полагалось
                  Кусок отличный взять себе, но тот
                  Лишь крови напился; ему казалось,
                  Что как вино она из вены бьет.
                  Матросы съели мясо. Что осталось -
                  Мозги, печенка, сердце, пищевод -
                  Акулам за борт выброшено было.
                  Таков удел несчастного Педрилло.


          78



                  Матросы съели мясо, я сказал,
                  За исключеньем тех, кого действительно
                  Сей вид мясоеденья не прельщал.
                  Жуан был в их числе: неудивительно -
                  Уж если он собачку есть не стал,
                  Считая, что сие предосудительно,
                  Не мог он, даже голодом томим,
                  Позавтракать наставником своим!


          79



                  И он был прав. Последствия сказались
                  Обжорства их в конце того же дня:
                  Несчастные, безумствуя, метались,
                  Кощунствуя, рыдая и стеня,
                  В конвульсиях по палубе катались,
                  Прося воды, судьбу свою кляня,
                  В отчаянье одежды раздирали -
                  И, как гиены, с воем умирали.


          80



                  От этого несчастья их число,
                  Я полагаю, сильно поредело.
                  Но те, кому покамест повезло
                  В живых остаться, думали несмело,
                  Кого бы снова скушать; не пошло
                  На пользу им сознанье злого дела
                  И зрелище жестокой смерти тех,
                  Кто объедался, позабыв про грех.


          81



                  Всех толще был помощник капитана,
                  И все о нем подумывали, - но
                  Прихварывал он что - то постоянно;
                  Еще соображение одно
                  Спасло его от гибели нежданно:
                  Ему преподнесли не так давно
                  По дружбе дамы в Кадисе в складчину
                  Подарок, удручающий мужчину.


          82



                  Педрилло уж никто не доедал:
                  На аппетит усердных едоков
                  Невольный страх порядком повлиял.
                  Жуан, ко всем превратностям готов,
                  Куски бамбука и свинца жевал;
                  Когда же случай им послал нырков
                  И пару альбатросов на жаркое, -
                  Покойника оставили в покое.


          83



                  Пусть те, кого шокирует из вас
                  Удел Педрилло, вспомнят Уголино:
                  Тот, кончив свой трагический рассказ,
                  Грыз голову врага. Сия картина
                  В аду ничуть не оскорбляет глаз;
                  Тем более уж люди неповинны,
                  Когда они друзей своих едят
                  В минуты пострашней, чем Дантов ад.


          84



                  Лишь ночью ливнем тучи разразились.
                  Как трещины засушливой земли,
                  Страдальцев губы жаждою кривились,
                  Ловили капли влаги, как могли.
                  Когда б вы в Малой Азии родились
                  Иль без воды дней десять провели, -
                  В колодец вы мечтали бы спуститься,
                  Где, как известно, истина таится.


          85



                  Дождь ливмя лил, но эта благодать
                  Жестокой жажды их не облегчала,
                  Пока не догадались разостлать
                  На палубе остатки одеяла;
                  Его, понятно, стали выжимать
                  И воду пили жадно, одичало,
                  Впервые ощущая, может быть,
                  Насколько велико блаженство пить.


          86



                  Глотая воду, как земля сухая,
                  Их губы оставались горячи,
                  Их языки чернели, опухая,
                  В иссохшем рту, как в доменной печи.
                  Так, о росинке нищих умоляя,
                  В аду напрасно стонут богачи!
                  И если это правда, то действительно
                  Доктрина христианства утешительна.


          87



                  Среди скитальцев были два отца
                  Измученных и два печальных сына.
                  Один держался бодро до конца,
                  Но умер вдруг, как будто без причины.
                  Старик отец взглянул на мертвеца,
                  Перекрестился истово и чинно,
                  "Да будет воля божья!" - произнес
                  И попрощался с первенцем без слез.


          88



                  Второй ребенок слабеньким казался,
                  Он был изнежен и немного хил,
                  Но долго мальчик смерти не сдавался,
                  Поддерживал в нем дух остатки сил.
                  Отцу ребенок слабо улыбался
                  И слово утешенья находил,
                  Когда в чертах отца, с надеждой споря,
                  Мелькала тень разлуки - ужас горя.


          89



                  И, наклонись над мальчиком своим,
                  Не отрывая глаз, отец унылый
                  Следил за ним, ухаживал за ним.
                  Когда страдальцев ливнем оживило,
                  Ребенок был уж вовсе недвижим,
                  Но взор померкший радость озарила,
                  Когда из тряпки в рот ему отец
                  Хоть каплю влаги выжал наконец.


          90



                  Ребенок умер. Пристально и странно
                  Смотрел отец на хладный этот прах,
                  Как будто труп, простертый бездыханно,
                  Еще очнуться мог в его руках.
                  Когда же, став добычей океана,
                  Поплыл мертвец, качаясь на волнах, -
                  Старик упал и встать уж не пытался,
                  Лишь изредка всем телом содрогался.


          91



                  Вдруг радуга у них над головой,
                  Прорезав облака над мглою моря,
                  На крутизне воздвиглась голубой.
                  Все стало сразу ярче, словно споря
                  Сияньем с этой аркою цветной;
                  Как плещущее знамя на просторе,
                  Горел ее прекрасный полукруг;
                  Потом поблекнул и растаял вдруг.


          92



                  Как ты хорош, хамелеон небесный,
                  Паров и солнца дивное дитя!
                  Подернут дымкой пурпур твой чудесный,
                  Все семицветье светом золотя, -
                  Так полумесяцы во тьме окрестной
                  Горят, над минаретами блестя.
                  (Но, впрочем, синяки при боксе тоже
                  С его цветами, несомненно, схожи!)


          93



                  Все ободрились: радугу они
                  Считали добрым предзнаменованьем:
                  И римляне и греки искони
                  Подобным доверяли указаньям
                  В тяжелые и горестные дни
                  Полезно это всем; когда страданьем
                  Измучен ум, - приятно допустить,
                  Что радуга спасеньем может быть.


          94



                  Вдруг белая сверкающая птица,
                  Как будто голубь, сбившийся с пути,
                  Над ними стала медленно кружиться,
                  Казалось, уж готовая почти
                  Для отдыха на мачту опуститься,
                  Как будто ночь хотела провести
                  Среди людей, - и птицы появленье
                  Им показалось признаком спасенья.


          95



                  И все - таки хочу отметить я.
                  Сей голубь очень мудро поступил,
                  Что дальше от двуногого зверья
                  Найти себе пристанище решил:
                  Будь даже тем он голубем, друзья,
                  Который Ною милость возвестил,
                  Насытились бы им, как пищей редкой, -
                  Им и его оливковою веткой.


          96



                  С приходом ночи ветер разыгрался,
                  Но был спокоен звездный небосвод.
                  В неведомом пространстве продвигался
                  Скитальцев жалких обветшалый бот.
                  То им казалось - берег рисовался
                  В туманной мгле на грани синих вод;
                  То слышался им дальний шум прибоя,
                  То грохот пушек, словно с поля боя.


          97



                  К рассвету ветер сразу ослабел.
                  Вдруг вахтенный воскликнул возбужденно,
                  Что долгожданный берег засинел
                  В дали, зари сияньем освещенной.
                  Никто поверить этому не смел:
                  Скалистый берег, светлый, озаренный, -
                  Уже не сон, мерещившийся им;
                  Он был реален, видим, достижим!


          98



                  Иные разрыдались от волненья,
                  Иные, не решаясь говорить,
                  Глядели вдаль в тупом недоуменье,
                  Еще не смея ужас позабыть;
                  Иной шептал творцу благословенья
                  (Впервые в долгой жизни, может быть!);
                  Троих будить настойчиво пытались,
                  Но трупами лентяи оказались.


          99



                  Днем раньше на волнах они нашли
                  Большую черепаху очень ценной
                  Породы, к ней тихонько подплыли,
                  Поймали и насытились отменно.
                  День жизни этим все они спасли,
                  Притом же им казалось несомненно,
                  Что так внезапно, в столь тяжелый час
                  Их провиденье, а не случай спас.


          100



                  Гористый берег быстро вырастал,
                  К нему несли и ветер и теченье,
                  Куда - никто доподлинно не знал,
                  Догадки возникали и сомненья.
                  Так долго ветер их бросал и гнал,
                  Что были все в большом недоуменье:
                  Кто эти горы Этною считал,
                  Кто - Кипром, кто - грядой родосских скал.


          101



                  А между тем теченье неуклонно
                  Их к берегу желанному несло.
                  Они, как призраки в ладье Харона,
                  Не двигались, не брались за весло;
                  Им даже бросить трех непогребенных
                  В морские волны было тяжело, -
                  А уж за ними две акулы плыли
                  И, весело резвясь, хвостами били.


          102



                  Жестокий голод, жажда, зной и хлад
                  Измученных страдальцев обглодали,
                  Ужасен был их облик и наряд:
                  Их матери бы даже не узнали!
                  Их ветер бил, хлестали дождь и град,
                  Их леденили ночи, дни сжигали,
                  Но худшим злом был все - таки понос,
                  Который им Педрилло преподнес.


          103



                  Все приближался берег отдаленный,
                  Еще недавно видимый едва;
                  Уже дышала свежестью зеленой
                  Его лесов веселая листва.
                  Скитальцев взор, страданьем воспаленный,
                  Слепила волн и неба синева,
                  Они не смели верить, что нежданно
                  Спаслись от хищной пасти океана.


          104



                   Казалось, берег был безлюдно - тих,
                  Одни буруны пенились у скал;
                  Но так истосковалось сердце их,
                  Что рифов устрашающий оскал
                  Кипеньем волн косматых и седых
                  Ни одного гребца не испугал:
                  Стремительно они на скалы ринулись -
                  И, что вполне понятно, опрокинулись.


          105



                  Но мой Жуан свои младые члены
                  Не раз в Гвадалкивире омывал, -
                  В реке сей славной плавал он отменно
                  И это ценным качеством считал;
                  Он переплыл бы даже, несомненно,
                  И Геллеспонт, когда бы пожелал, -
                  Что совершили, к вящей нашей гордости,
                  Лишь Экенхед, Леандр и я - по молодости.


          106



                  Жуан, хоть был измучен и устал,
                  Отважился с волнами состязаться.
                  Страшась акул, он силы напрягал,
                  Чтоб как-нибудь до берега добраться.
                  Трех спутников он сразу потерял:
                  Два вовсе не смогли передвигаться,
                  А к третьему акула подплыла
                  И, за ногу схватив, уволокла.


          107



                  Но наш герой держался еле - еле
                  И вдруг увидел длинное весло;
                  Хоть руки у Жуана ослабели
                  И плыть ему уж было тяжело,
                  Весло схватил он, и к желанной цели
                  Его и эту щепку понесло,
                  То плыл он, то барахтался, то бился -
                  И на песок беспомощно свалился.


          108



                  Впился ногтями цепко он в песок,
                  Сквозь бред соображая через силу,
                  Что океан ревел у самых ног
                  То дико, то угрюмо, то уныло,
                  Бесясь, что утащить его не мог
                  Обратно в ненасытную могилу.
                  Жуан лежал недвижен, слаб и нем.
                  Да, он от смерти спасся, - но зачем?


          109



                  С усилием он попытался встать,
                  Но тут же на колени опустился.
                  Тревожным взором начал он искать
                  Товарищей, с которыми сроднился,
                  Но хладный страх объял его опять:
                  Один лишь труп с ним рядом очутился, -
                  На берегу чужом, у хмурых скал,
                  Казалось, погребенья он искал.


          110



                  Заметив это вздувшееся тело,
                  Жуан подумал, что узрел свой рок.
                  В его глазах все сразу потемнело,
                  Все поплыло - и скалы и песок;
                  Рука, весло сжимая, помертвела,
                  И, стройный, как весенний стебелек,
                  Поник он вдруг, бессильный и безгласный,
                  Как лилия увядшая, прекрасный.


          111



                  Как долго он на берегу лежал,
                  Не знал Жуан - он потерял сознанье
                  И времени совсем не замечал:
                  Сквозь тяжкие, но смутные страданья
                  Он, пробиваясь к жизни, ощущал
                  Биенье крови, пульса трепетанье,
                  Мучительно томясь. За шагом шаг
                  Смерть отступала, как разбитый враг.


          112



                  Глаза открыл он и закрыл устало
                  В недоуменье. Чудилось ему,
                  Что лодку то качало, то бросало,
                  И с ужасом он вспомнил - почему,
                  И пожалел, что смерть не наступала.
                  И вдруг над ним сквозь сон и полутьму
                  Склонился лик прекрасный, как виденье.
                  Лет восемнадцати, а то и менее.


          113



                  Все ближе, ближе... Нежные уста,
                  Казалось, оживляющим дыханьем
                  Его согреть хотели; теплота
                  Ее руки с заботливым вниманьем
                  Касалась щек его, висков и рта
                  С таким любовным, ласковым желаньем
                  В нем снова жизнь и чувства воскресить,
                  Что мой герой вздохнул - и начал жить.


          114



                  Тогда его полунагое тело
                  Плащом прикрыли, голову его
                  Поникшую приподняли несмело;
                  Жуан, еще не помня ничего,
                  К ее щеке прижался, помертвелый,
                  И, из кудрей питомца своего
                  Рукою нежной влагу выжимая,
                  Задумалась красавица, вздыхая.


          115



                  Потом его в пещеру отнесла
                  Она вдвоем с прислужницей своею.
                  Хоть та постарше госпожи была,
                  Но позадорней, да и посильнее.
                  Костер она в пещере развела,
                  И перед ним предстала, словно фея,
                  Девица - или кем бы там она
                  Ни оказалась, - девственно стройна.


          116



                  На лбу ее монеты золотые
                  Блестели меж каштановых кудрей,
                  И две косы тяжелые, густые
                  Почти касались пола. И стройней
                  Была она и выше, чем другие;
                  Какое - то величье было в ней,
                  Какая - то надменность; всякий знает,
                  Что госпоже надменность подобает.


          117



                  Каштановыми были, я сказал,
                  Ее густые волосы; но очи -
                  Черны как смерть; их мягко осенял
                  Пушистый шелк ресниц темнее ночи.
                  Когда прекрасный взор ее сверкал,
                  Стрелы быстрей и молнии короче, -
                  Подумать каждый мог, ручаюсь я,
                  Что на него бросается змея.


          118



                  Лилейный лоб, румянец нежно - алый,
                  Как небо на заре; капризный рот...
                  Такие губки увидав, пожалуй,
                  Любой о милых радостях вздохнет!
                  Она красой, как статуя, сияла.
                  А впрочем, присягну: искусство лжет,
                  Что идеалы мраморные краше,
                  Чем юные живые девы наши!


          119



                  Я говорю вам это неспроста,
                  Я даже под присягой утверждаю:
                  Одной ирландской леди красота
                  Увянет незамеченной, я знаю,
                  Не оживив ни одного холста;
                  И если злое время, все меняя,
                  Морщинами сей лик избороздит, -
                  Ничья нам кисть его не сохранит!


          120



                  Такою же была и эта фея;
                  Хоть не испанским был ее наряд -
                  Попроще, но поярче, веселее.
                  Испанки избегают, говорят,
                  Материй ярких - хитрая затея!
                  Но как они таинственно шуршат
                  Баскинами и складками мантильи -
                  Веселые прелестницы Севильи!


          121



                  Но наша дева в пестрые цвета
                  Была с большим уменьем разодета.
                  Все было ярко в ней - и красота,
                  И золото, и камни - самоцветы.
                  И кружевная тонкая фата,
                  И поясок, и кольца, и браслеты,
                  И туфельки цветные; но - ей-ей! -
                  Чулок на ножках не было у ней!


          122



                  Костюм ее служанки был скромнее,
                  Из пестрых тканей, более простых;
                  Фата была, понятно, погрубее,
                  И серебро монет в кудрях густых
                  (Оно приданым числилось за нею,
                  Как водится у девушек таких).
                  Погуще, но короче были косы.
                  Глаза живее, но чуть-чуть раскосы!


          123



                  Они с изобретательным стараньем
                  Кормили Дон-Жуана каждый час.
                  Всем женщинам - пленительным созданьям -
                  Естественно заботиться о нас.
                  Бульон какой - то с редкостным названьем
                  Ему варили; уверяю вас:
                  Таких бульонов даже в дни Ахилла
                  С самим Гомером муза не варила!


          124



                  Но мне пора вам рассказать, друзья,
                  Что вовсе не принцессы девы эти.
                  (Я не люблю таинственности, я
                  Не выношу манерности в поэте!)
                  Итак, одна красавица моя -
                  Прислужница, как всякий мог заметить;
                  Вторая - госпожа. Отец ее
                  Живет уловом: каждому свое!


          125



                  Он в юности был рыбаком отличным -
                  И, в сущности, остался рыбаком,
                  Хотя иным уловом необычным
                  Он занимался на море танком.
                  Мы числим контрабанду неприличным
                  Занятием, а грабежи - грехом.
                  Но не понес за грех он наказанья,
                  А накопил большое состоянье.


          126



                  Улавливал он в сети и людей,
                  Как Петр-апостол, - впрочем, скажем сразу,
                  Немало он ловил и кораблей,
                  Товарами груженных до отказу,
                  Присваивал он грузы без затей,
                  Не испытав раскаянья ни разу,
                  Людей же отбирал, сортировал -
                  И на турецких рынках продавал.


          127



                  Он был по крови грек, и дом красивый
                  Имел на диком острове Циклад.
                  И жил свободной жизнью и счастливой,
                  Поскольку был достаточно богат.
                  Не нам судить, читатель мой пытливый,
                  В каких он прегрешеньях виноват,
                  Но дом украсил он лепной работой,
                  Картинами, резьбой и позолотой.


          128



                  Имел он дочь - красавицу. За ней
                  Приданого готовил он немало,
                  Но дочь его Гайдэ красой своей
                  Богатства блеск бесспорно затмевала.
                  Как деревцо, в сиянье вешних дней
                  Она светло и нежно расцветала
                  И нескольким искателям в ответ
                  Уже сказала ласковое "нет".


          129



                  И вот, гуляя вечером однажды,
                  Жуана на песке она нашла,
                  Бессильного от голода и жажды.
                  Конечно, нагота его могла
                  Смутить девицу - это знает каждый,
                  Но жалость разом все превозмогла.
                  Нельзя ж, чтоб умер он, такой пригожий,
                  И главное - с такою белой кожей!..


          130



                  Но просто взять его в отцовский дом,
                  Она считала, будет ненадежно:
                  Ведь в помещенье, занятом котом,
                  Больных мышей лечить неосторожно,
                  Старик владел практическим умом,
                  И nosV* бы подсказал ему, возможно,
                  Юнца гостеприимно подлечив,
                  Его продать, поскольку он красив.

                  {* Ум, разум (греч.).}


          131



                  И вот она, служанки вняв совету
                  (Служанкам девы любят доверять),
                  Жуана отнесла в пещеру эту
                  И там его решила посещать.
                  Их жалость возрастала; дива нету:
                  Ведь жалость - это божья благодать,
                  Она - сказал апостол Павел здраво -
                  У райских врат на вход дает нам право!


          132



                  Костер они в пещере развели,
                  Насобирав поспешно и любовно
                  Все, что на берег волны принесли, -
                  Обломки весел, мачты, доски, бревна.
                  Во множестве здесь гибли корабли,
                  И рухляди трухлявой, безусловно,
                  По милости господней, так сказать,
                  Хватило бы костров на двадцать пять.


          133



                  Ему мехами ложе застелили;
                  Гайдэ не пожалела ничего,
                  Чтоб все возможные удобства были
                  К услугам Дон-Жуана моего.
                  Его вдобавок юбками накрыли
                  И обещали навестить его
                  С рассветом, принеся для угощенья
                  Хлеб, кофе, яйца, рыбу и печенье.


          134



                  Когда они укутали его,
                  Заснул он сразу; так же непробудно
                  Спят мертвецы, бог знает отчего:
                  Наверно, просто им проснуться трудно.
                  Не вспоминал Жуан мой ничего,
                  И горе прошлых лет, довольно нудно
                  В проклятых снах терзающее нас,
                  Не жгло слезой его закрытых глаз.


          135



                  Жуан мой спал, а дева наклонилась,
                  Поправила подушки, отошла.
                  Но оглянулась: ей вообразилось -
                  Он звал ее во сне. Она была
                  Взволнована, и сердце в ней забилось.
                  Сообразить красотка не смогла,
                  Что имени ее, уж без сомненья,
                  Еще не знал Жуан мой в то мгновенье.


          136



                  Задумчиво пошла она домой
                  И Зое очень строго приказала
                  Молчать. И та отлично смысл простой
                  Задумчивости этой разгадала.
                  Она была - пойми, читатель мой, -
                  Двумя годами старше, что не мало,
                  Когда познанье мы прямым путем
                  Из рук природы - матери берем.


          137



                  Застало утро нашего героя
                  В пещере крепко спящим. И пока
                  Ни солнца луч, блестевший за горою,
                  Ни дальнее журчанье ручейка
                  Не нарушали мирного покоя;
                  Он отсыпался как бы за века
                  Страданий (про такие же страданья
                  Писал мой дед в своем "Повествованье).


          138



                  Но сон Гайдэ был беспокоен - ей
                  Сжимало грудь. Она вздыхала странно,
                  Ей бредились обломки кораблей
                  И, на песке простерты бездыханно,
                  Тела красавцев. Девушке своей
                  Она мешала спать и встала рано,
                  Перебудив разноплеменных слуг,
                  Ее капризный нрав бранивших вслух.


          139



                  Гайдэ тотчас же слугам объявила,
                  Что непременно хочет видеть, как
                  Восходит в небе яркое светило:
                  Явленье Феба - это не пустяк!
                  Блестит роса, щебечут птицы мило,
                  Природа ночи сбрасывает мрак,
                  Как женщины свой траур по мужчине -
                  Супругу иль иной какой скотине.


          140



                  Друзья, люблю я солнце наблюдать,
                  Когда оно встает; совсем недавно
                  Всю ночь себя заставил я не спать,
                  Что, по словам врачей, неблагонравно.
                  Но если ты желаешь обладать
                  Здоровьем и червонцами, - исправно
                  Вставай с зарей и, проживи сто лет,
                  Потомкам завещай вставать чуть свет.


          141



                  Прекрасная Гайдэ зарю встречала,
                  Сама свежей зари. К ее щекам
                  Тревожно кровь от сердца приливала.
                  Так реки снежных Альп - я видел сам -
                  Преобразуются, встречая скалы,
                  В озера, что алеют по утрам;
                  Так море Красное всегда прекрасно,
                  А впрочем, море Красное не красно.


          142



                  К пещере, лани трепетной быстрей,
                  Она спустилась легкими стопами.
                  Казалось, солнце радовалось ей;
                  Сама Аврора влажными устами
                  Ей улыбалась, как сестре своей:
                  Их за сестер вы приняли бы сами,
                  Но смертной прелесть заключалась в том,
                  Что в воздухе не таяла пустом.


          143



                  Гайдэ вошла в пещеру торопливо,
                  Но робко; мой Жуан беспечно спал
                  Сладчайшим сном. Она была пуглива,
                  И на мгновенье страх ее объял.
                  Она над ним склонилась терпеливо,
                  Прислушалась, как тихо он дышал,
                  И потеплее бережно укрыла,
                  Чтоб утренняя свежесть не вредила.


          144



                  Как серафим над праведным, она
                  Над мирно славшим нежно наклонилась,
                  А юноша лежал в объятьях сна"
                  И ровно ничего ему не снилось.
                  Но Зоя, как всегда оживлена,
                  С яичницей и завтраком возилась,
                  Отлично зная - отдадим ей честь, -
                  Что эта парочка попросит есть.


          145



                  Нуждаются же в пище все созданья,
                  А странники - подавно. И притом,
                  Не будучи в любовном состоянье,
                  Она - то ведь на берегу морском
                  Продрогла и поэтому питанье
                  Доставила проворно: фрукты, ром,
                  Мед, рыбу, яйца, кофе и печенье -
                  Чудеснейшее вышло угощенье!


          146



                  Жуана собралась она будить,
                  Когда была яичница готова,
                  Но госпожа ее остановить
                  Успела жестом, не сказав ни слова.
                  Предоставляя завтраку остыть,
                  Второй готовить Зоя стала снова,
                  Чтоб госпожу свою не волновать
                  И мирный сон Жуана не прервать.


          147



                  Недвижно, распростертый, исхудалый,
                  Жуан как умирающий лежал,
                  И лик его бескровный и усталый
                  Недавние страданья отражал;
                  И только на щеках румянец алый,
                  Как грустный отблеск вечера, пылал,
                  А спутанные кудри увлажненные
                  Блестели моря свежестью соленою.


          148



                  Гайдэ над ним склонилась ниже. К ней
                  Он, как младенец к матери, прижался.
                  Как ива, он поник и, мнилось ей,
                  Как дремлющее море, наслаждался.
                  Расцветшей розы мягче и нежней,
                  Он лебедем измученным казался;
                  От бед он, правда, пожелтел, - а все ж,
                  Ей - богу, и таким он был хорош!


          149



                  Глаза открыл он и заснул бы снова,
                  Но нежный женский образ помешал
                  Ему закрыть глаза; хотя больного
                  Глубокий сон по-прежнему прельщал,
                  Но мой красавец нрава был такого:
                  Он и во храме взоры обращал
                  Не на святых косматых лица злые,
                  А лишь на облик сладостный Марии.


          150



                  На локоть опираясь, он привстал.
                  Она смутилась, очи опустила,
                  В ее лице румянец заиграл,
                  И ласково она заговорила;
                  Красноречиво взор ее сиял,
                  Когда слова она произносила,
                  И понял он, не понимая слов,
                  Что лучший завтрак для него готов.


          151



                  Да, мой Жуан не понимал ни слова
                  По-гречески, но это не беда.
                  Он голоса прелестного такого
                  Не слыхивал нигде и никогда;
                  Мелодия божественно простого
                  Звучанья, величава и горда,
                  Таилась в этих звуках непонятных,
                  И сладостных, и мягких, и приятных.


          152



                  Ему казалось, он проснулся вдруг
                  От музыки таинственного звука,
                  Не зная сам - не греза ль этот звук
                  И не рассеется ль она от стука
                  Какого-нибудь сторожа, а стук -
                  Противнейшая вещь и даже мука
                  Для тех, кто утром спит, а по ночам
                  Любуется на звезды и на дам.


          153



                  Итак, Жуан внезапно пробудился
                  От сна, который бреду был сродни;
                  В нем аппетит могучий появился.
                  Приятный запах Зоиной стряпни
                  Над ним туманным облаком кружился,
                  И этот запах, как в былые дни,
                  В нем возбудил желанье пообедать.
                  Точней - бифштекса сочного отведать.


          154



                  Говядины на этих островах,
                  Где нет быков, понятно, не водилось;
                  Одних овец и коз во всех домах
                  Зажаривать на праздник приходилось.
                  Случалось это редко: на скалах
                  Лишь несколько домишек там ютилось.
                  Но остров, о котором речь идет,
                  Имел сады, и пастбища, и скот.


          155


                  Я вспомнил, о говядине мечтая,
                  Про Минотавра странный древний миф:
                  Все наши моралисты Пасифаю
                  Сурово осуждают, заклеймив
                  За то, что лик коровий приняла и
                  Носила, но заметим, рассудив, -
                  Она лишь поощряла скотоводство,
                  Чтоб на войне дать Криту превосходство.


          156


                  Мы знаем: англичане искони
                  Любители говядины и пива,
                  Но пиво всякой жидкости сродни,
                  И суть не в пиве, говоря правдиво,
                  Но и войны любители они,
                  А это стоит дорого; не диво,
                  Что бритт и Крит обожествляют скот,
                  Пригодный для убоя круглый год.


          157


                  Но к делу! Ослабевший мой герой,
                  На локоть опершись, глядел устало
                  На пышный стол: ведь пищею сырой
                  Он подкреплялся в море и немало
                  Благодарил всевышнего порой
                  За крысу, за ремень; на что попало
                  Он с жадностью набросился 6 теперь,
                  Как поп, акула или хищный зверь.


          158


                  Он ел, ему подкладывала снова
                  Она, как мать, любуясь на него, -
                  Для пациента милого такого
                  Она не пожалела б ничего
                  Но Зоя рассудить могла толково
                  (Хотя из книг не ведала того),
                  Что голодавшим надо осторожно
                  И есть и пить - не то ведь лопнуть можно.


          159


                  И потому решительно весьма
                  За дело эта девушка взялась:
                  Конечно, госпожа ее сама
                  Заботливо о юноше пеклась, -
                  Но хватит есть. Нельзя сходить с ума,
                  Своим желаньям слепо подчинясь:
                  Ведь даже лошадь, если б столько съела,
                  На следующий день бы околела!


          160



                  Затем, поскольку был он, так сказать,
                  Почти что гол, - штанов его остатки
                  Сожгли, Жуана стали одевать
                  В турецком вкусе. Но, ввиду нехватки
                  Чалмы с кинжалом, можно посчитать -
                  Он был одет как грек. Про недостатки
                  Не будем говорить, но подчеркнем:
                  Шальвары были чудные на нем!


          161



                  Затем Гайдэ к Жуану обратилась;
                  Ни слова мои герои не понимал,
                  Но слушал так, что дева оживилась,
                  Поскольку он ее не прерывал"
                  И с протеже своим разговорилась,
                  В восторге от немых его похвал,
                  Пока, остановившись на мгновенье,
                  Не поняла, что он в недоуменье.


          162



                  И вот тогда пришлось прибегнуть ей
                  К улыбкам, жестам, говорящим взорам,
                  И мой Жуан - оно всего верней -
                  Ответствовал таким же разговором
                  Красноречивым. Он души своей
                  Не утаил, и скоро, очень скоро
                  В его глазах ей как бы просветлел
                  Мир дивных слов - залог прекрасных дел.


          163



                  Он изъяснялся пальцами, глазами,
                  Слова за нею робко повторял,
                  Ее язык и - вы поймете сами -
                  Ее прелестный облик изучал.
                  Так, тот, кто наблюдал за небесами
                  По книге, часто книгу оставлял,
                  Чтоб видеть звезды. Взор ее блестящий
                  Был азбукой Жуана настоящей.


          164



                  Приятно изучать чужой язык
                  Из женских уст, когда нам горя мало,
                  Когда и ментор юн и ученик
                  (Со мной такое в юности бывало!).
                  Улыбкой дарит нежный женский лик
                  Успехи и ошибки поначалу,
                  А там - сближенья уст, пожатья рук, -
                  И вот язык любви усвоен вдруг!


          165



                  Вот потому - то я случайно знаю
                  Испанские, турецкие слова,
                  По-итальянски меньше понимаю,
                  А по-английски лишь едва-едва
                  Умею изъясняться: изучаю
                  Я сей язык по Блеру, раза два
                  В неделю проповедников читая,
                  Но их речей не помню никогда я.


          166



                  О наших леди мне ли говорить?
                  Ведь я изгнанник общества и света:
                  И я, как все, был счастлив, может быть;
                  И я, как все, изведал боль за это.
                  Всему удел извечный - проходить,
                  И злость моя, живая злость поэта
                  На ложь друзей, врагов, мужей и жен,
                  Прошла сама, растаяла как сон!


          167



                  Но возвратимся к нашему Жуану.
                  Он повторял слова чужие, но
                  Как солнце все обогревает страны,
                  Так чувство зажигает всех одно
                  (Включая и монашек). Я не стану
                  Скрывать: он был влюблен - не мудрено! -
                  В свою благотворительницу нежную,
                  И страсть его была не безнадежною.


          168



                  Когда герой мой сладко почивал,
                  К нему в пещеру утром, очень рано,
                  Взглянуть, как сей птенец беспечно спал,
                  Она являлась словно бы нежданно;
                  Так бережно, что он и не слыхал,
                  Разглаживала кудри Дон-Жуана,
                  Касалась губ его, и лба, и щек,
                  Как майской розы южный ветерок.


          169



                  Так с каждым утром выглядел свежей
                  Мой Дон-Жуан, заметно поправляясь:
                  Здоровье украшает всех людей,
                  Любви отличной почвою являясь;
                  Безделье же для пламени страстей
                  Любовных лучше пороха, ручаюсь!
                  Притом Церера с Вакхом, так сказать,
                  Венере помогают побеждать...


          170



                  Пока Венера сердце заполняет -
                  Поскольку сердце нужно для любви, -
                  Церера вермишелью подкрепляет
                  Любовный жар и в плоти и в крови,
                  А Вакх тотчас же кубки наливает.
                  Покушать любят все, но назови,
                  Кто - Пан, Нептун иль сам Зевес нас балует
                  И яйцами и устрицами жалует.


          171



                  Итак, Жуан, проснувшись, находил
                  Купанье, завтрак и к тому ж сиянье
                  Прекраснейших очей - живых светил,
                  Способных вызвать сердца трепетанье
                  В любом. Но я об этом уж твердил,
                  А повторенье - хуже наказанья.
                  Ну, словом, искупавшись, он спешил
                  К своей Гайдэ и с нею кофе пил.


          172



                  Так был он юн и так она невинна,
                  Что он ее купаньем не смущал;
                  Ей мнилось - он мечта или картина.
                  Ее ночные грезы посещал
                  Уж года два, как будто беспричинно,
                  Заветный милый образ, идеал,
                  Сулящий счастье, - а при полном счастье
                  Двоих персон желательно участье.


          173



                  Она влюбленно восхищалась им,
                  С восторгом целым миром любовалась,
                  От нежных встреч всем существом своим
                  Восторженно и смутно волновалась;
                  Готовая навек остаться с ним,
                  При мысли о разлуке ужасалась.
                  Он был ее сокровищем; она
                  Была впервые в жизни влюблена.


          174



                  Красавица Жуана посещала
                  Весь месяц ежедневно и притом
                  Была так осторожна поначалу,
                  Что догадаться не могли о нем.
                  Но вот ее папаша снял с причала
                  Свои суда, спеша не за руном
                  И не за Ио, а за кораблями,
                  Груженными товаром и рабами.


          175



                  Тут наступил ее свободы час:
                  Ведь матери Гайдэ давно не знала
                  И, проводив отца, могла сейчас
                  Располагать собою как желала.
                  Так женщины замужние у нас
                  Запретом не стесняются нимало
                  (О христианских странах говоря,
                  Где под замком не держат женщин зря).


          176



                  Теперь ее дневные посещенья
                  И разговоры стали подлинней;
                  Он мог уже составить предложенье:
                  "Пойдемте погулять!" Немало дней
                  Он пролежал в пещере без движенья,
                  Как сломленный цветок, но рядом с ней
                  Он оживал и, вместе с ней гуляя,
                  Закаты созерцал, луну встречая.


          177



                  А остров был безлюден и уныл:
                  Вверху - скалистый, а внизу - песчаный.
                  Его конвой утесов сторожил,
                  И лишь местами пристанью желанной
                  Он моряка усталого манил.
                  Прибои ревел упорный, непрестанный;
                  Лишь в летний длинный день, истомой пьян,
                  Как озеро был ясен океан.


          178



                  И, окаймляя брег лишь легкой пеной
                  Шампанского, клубилась рябь волны.
                  Когда вином, души росой священной,
                  Бокалы ослепительно полны,
                  Что лучше этой влаги драгоценной?
                  Пускай твердят про трезвость болтуны, -
                  Пью за вино, за женщин, за веселье,
                  А проповедь послушаем с похмелья.


          179



                  Разумный человек обычно пьет, -
                  Что в нашей жизни лучше опьяненья?
                  Всечасно упивается народ
                  Любовью, славой, золотом и ленью.
                  Без опьяненья жизни сладкий плод
                  Казался б просто кислым, без сомненья.
                  Так пей же всласть на жизненном пиру,
                  Чтоб голова болела поутру.


          180



                  Затем, проснувшись, прикажи лакею
                  Подать холодной содовой воды.
                  Сам Ксеркс, великий царь, сию затею
                  Одобрил бы; ни южные плоды,
                  Ни ключ в пустыне не сравнится с нею
                  Разгула, скуки, праздности следы
                  Смывает разом, как поток могучий,
                  Глоток воды прохладной и шипучей.


          181



                  А берег - я ведь, помнится, писал
                  Про берег - он, что изредка бывало,
                  Как небеса, спокойно отдыхал:
                  Песок и даже волны - все дремало.
                  Лишь чайки крик молчанье нарушал,
                  Да плеск дельфина, да, дробясь о скалы,
                  Сердилось море, что ему невмочь
                  Ничтожную преграду превозмочь.


          182



                  Красавица папашу проводила
                  И, ничьего надзора не страшась,
                  Теперь к Жуану чаще приходила,
                  А Зоя, беспрестанно суетясь,
                  Вставала с солнцем, воду приносила,
                  Ей заплетала косы и подчас
                  За это получать бывала рада
                  Поношенные шали и наряды.


          183



                  Был тихий час, когда спокойно - алое
                  Садится солнце за грядою гор,
                  И вся земля, притихшая, усталая,
                  Молчит и ждет, вперяя в небо взор,
                  И полукругом дремлющие скалы, и
                  Немого моря ласковый простор -
                  Все спит, и в небе розовом, широком
                  Одна звезда сияет светлым оком.


          184



                  Безмолвно и задумчиво блуждали
                  По берегу песчаному они.
                  Ракушки, камни пестрые блистали
                  Под их ногами в ласковой тени,
                  Прибрежные пещеры открывали
                  Им свой приют, готовый искони,
                  И, за руки держась, они в молчанье
                  Дивились неба алому сиянью.


          185



                  Они смотрели в розовую высь,
                  В пурпурном океане отраженную,
                  Смотрели вдаль, где облака вились,
                  Всплывающей луной посеребренные.
                  И ветер стих, и волны улеглись.
                  В глаза друг другу, как завороженные,
                  Они взглянули: их сердца зажглись,
                  И в поцелуе губы их слились.


          186



                  О, долгий, долгий поцелуй весны!
                  Любви, мечты и прелести сиянье
                  В нем, словно в фокусе, отражены.
                  Лишь в. юности, в блаженном состоянье,
                  Когда душа и ум одним полны,
                  И кровь как лава, и в сердцах пыланье,
                  Нас потрясают поцелуи те,
                  Которых сила в нежной долготе.


          187



                  Я разумею длительность; признаюсь -
                  Свидетель бог, - их поцелуи был длительным,
                  Но он им показался, я ручаюсь,
                  Мгновеньем небывало ослепительным.
                  Они молчали оба, наслаждаясь
                  От всей души мгновеньем упоительным
                  Слияния, так пчелка чистый мед,
                  Прильнув к цветку прекрасному, сосет.


          188



                  Они уединились - не уныло,
                  Не в комнате, не в четырех стенах:
                  И море, и небесные светила,
                  Безмолвие песков, и гротов мрак -
                  Все их ласкало, нежило, томило.
                  Они, обнявшись, наслаждались так,
                  Как будто были в этот час блаженный
                  Бессмертными одни во всей вселенной.


          189



                  Они одни на берегу глухом
                  Ничьих ушей и глаз не опасались,
                  Лишь друг для друга внятным языком
                  В полунамеках нежных изъяснялись.
                  Язык живой любви нам всем знаком:
                  Его слова во вздохах выражались
                  С тех пор как Ева пала в первый раз,
                  Язык любви привычен стал для нас.


          190



                  Гайдэ и не клялась и не просила
                  Ответных клятв, еще совсем не зная
                  Супружеских обетов, и любила,
                  Опасностей любви не понимая
                  Неведенье в ней так безгрешно было,
                  Что к другу, словно пташка молодая,
                  Она прильнула без докучных слов,
                  Вся - преданность и верная любовь!


          191



                  Она любила и была любима,
                  Как вся природа диктовала ей;
                  Боготворя, была боготворима.
                  Их души в этом пламени страстей
                  То задыхались, то неутолимо
                  Взмывали снова к радости своей,
                  Сердца влюбленных бились, пламенели,
                  Как будто розно биться не умели.


          192



                  Ах, в этот светлый одинокий час
                  Они так юны были, так прекрасны,
                  Так далеки от посторонних глаз,
                  Так им сердца подсказывали властно
                  Извечное решенье, каждый раз
                  Влекущее геенны дождь ужасный
                  На головы влюбленных, сиречь - тех,
                  Кто друг для друга кладезь всех утех!


          193



                  Увы, Жуан! Увы, Гайдэ! Едва ли
                  Кто знал прекрасных грешников таких!
                  Лишь наши прародители вначале
                  В раю чуть - чуть напоминали их.
                  О страшном Стиксе многие слыхали,
                  Слыхала и Гайдэ, но в этот миг -
                  Как раз, когда бы вспомнить нужно было
                  Она про эти страхи позабыла.


          194



                  Мерцает лунный свет в глазах у них,
                  На шее у него ее рука
                  Белеет, а в кудрях ее густых
                  Его рука, несмелая пока,
                  Блуждает и трепещет. Сладкий миг!
                  Они, как два влюбленных голубка,
                  Казались парой самою античного:
                  Полунагие, нежные, лиричные.


          195



                  Затем Жуан, немного утомясь,
                  Уснул в ее объятьях безмятежно,
                  Она, над милым юношей склонись,
                  Его к своей груди прижала нежно
                  И то глядела на небо, молясь,
                  То на того, чей сон она прилежно
                  Хранила на груди, упоена
                  Всем, чем была душа ее полна.


          196



                  Младенец нежный, на огонь взирающий
                  Иль матери своей сосущий грудь;
                  Молящийся, икону созерцающий,
                  Араб, сумевший щедростью блеснуть,
                  Пират, добычу в море настигающий,
                  Скупец, в сундук сующий что-нибудь, -
                  Блаженны, но блаженство несравнимое
                  Смотреть, как спит создание любимое!


          197



                  Как мирен и прекрасен этот сон!
                  В нем нашей жизни счастье заключается,
                  Недвижен, "тих и томно - нежен он,
                  В нем безотчетно радость отражается,
                  И мнится, в светлый солнечный затон
                  Все прожитое мирно погружается.
                  Как смерти неподвижность нам страшна,
                  И как прекрасна неподвижность сна!


          198



                  Итак, она любимым любовалась
                  Наедине с любовью и луной,
                  И океан в душе ее, казалось,
                  Устало бился темною волной.
                  На берег голый полночь опускалась
                  Покоем, негой, страстью, тишиной,
                  А звезды в небе толпами стояли
                  И на пылавший лик ее взирали.


          199



                  Увы, любовь! Для женщин искони
                  Нет ничего прекрасней и опасней:
                  На эту карту ставят жизнь они.
                  Что страсти обманувшейся несчастней?
                  Как горестны ее пустые дни!
                  А месть любви - прыжка пантер ужасней!
                  Страшна их месть! Но, уверяю вас,
                  Они страдают сами, муча нас!


          200



                  И вспомните, как часто мы, мужчины,
                  Несправедливы к женщинам! Не раз,
                  Обманывая женщин без причины,
                  Мы учим их обманывать и нас.
                  Скрывая сердца боль от властелина,
                  Они молчат, пока приходит час
                  Замужества, а там - супруг унылый,
                  Любовник, дети, церковь и... могила.


          201



                  Иных любовная утешит связь,
                  Иных займут домашние заботы,
                  Иные, на фортуну осердясь,
                  Бегут от положенья и почета,
                  Ни у кого из старших не спросясь,
                  Но этим не спасаются от гнета
                  Условностей и, перестав чудить,
                  Романы принимаются строчить.


          202



                  Гайдэ - как дочь наивная природы
                  И неподдельной страсти - родилась
                  Под знойным солнцем юга, где народы
                  Живут, любви законам подчинясь,
                  Избраннику прекрасному на годы
                  Она душой и сердцем отдалась,
                  Не мысля, не тревожась, не робея;
                  Он с нею был - и счастье было с нею!


          203



                  Ах, счастье душ блаженно - молодых!
                  Как бьется сердце в нежные мгновенья!
                  Пускай мы платим дорого за них,
                  Но безрассудно мудрости стремленье
                  Вредить упорством доводов своих
                  Алхимии блаженства - без сомненья
                  Нравоученья ценны, но не смог
                  Сам Каслрей ввести на них налог.


          204



                  Час пробил! Их сердца соединились
                  На берегу среди суровых скал.
                  Над ними звезды яркие светились.
                  И океан обетам их внимал.
                  Их чувства тишиною освятились,
                  Их дух уединенья обвенчал,
                  Они дышали счастьем, принимая
                  Друг друга за детей земного рая.


          205



                  Любовь! Сам Цезарь был твоим ценителем,
                  Рабом - Антонии, Флавий - знатоком,
                  Катулл - учеником, Назон - учителем,
                  А Сафо - синим ревностным чулком.
                  (Всем изощренным древности любителям
                  Скалы Левкадской миф давно знаком!)
                  Любовь! Ты - зла богиня! Я немею,
                  Но дьяволом назвать тебя не смею!


          206



                  Ты не щадишь супружеских цепей,
                  Рогами украшаешь лбы великих:
                  И Магомет, и Цезарь, и Помпеи,
                  Могучие и славные владыки, -
                  Их судьбы поражают всех людей,
                  Все времена их знают, все языки;
                  Но, как геройство их ни воспевать, -
                  Всех можно рогоносцами назвать.


          207



                  И Эпикур в рядах твоих сторонников,
                  И Аристипп - адептам нет числа,
                  Но вольная доктрина беззаконников
                  Лишь на пути разврата увлекла.
                  Боюсь, утащит черт твоих поклонников,
                  А то их вера всем бы подошла!
                  Ешь, пей, люби и не грусти нимало' -
                  Таков девиз царя Сарданапала.


          208



                  Но как же мой Жуан? Ужели он
                  Так быстро мог забыть о донне Юлии?
                  Вопрос труднейший! Я весьма смущен;
                  Ответить сразу на него могу ли я?
                  Всему виной луна, я убежден;
                  Весь грех от полнолуний: ну, усну ли я,
                  Когда чертовский этот свет опять
                  Зовет о новых радостях вздыхать?


          209



                  Непостоянства я не признаю,
                  Противны, гадки, мерзки мне натуры,
                  Меняющие вечно суть свою,
                  Как ртуть от перемен температуры.
                  Но нынче в маскараде - не таю -
                  Попал в ловушку хитрого Амура:
                  Хорошенькое личико и мне
                  Внушило чувства, гнусные вполне.


          210



                  Но Мудрость мне велит угомониться:
                  "Ах, Мудрость! - я вздыхаю. - Как мне быть?
                  Ах, милая! Могу ли я решиться
                  Ее глаза и зубки позабыть?
                  Замужняя она или девица?
                  Мне нужно знать, чтоб сердце усмирить!"
                  Но Мудрость головою покачала
                  И "перестань!" торжественно вскричала.


          211



                  И я, понятно, сразу перестал.
                  Непостоянство в том и заключается,
                  Что прелести природной идеал
                  Всегда восторгом общим награждается:
                  Тот ставит божество на пьедестал,
                  Тот статуям прекрасным поклоняется,
                  Прелестный новый облик каждый раз
                  Стремленье к идеалу будит в нас.


          212



                  Платон нас поучает, что сознание -
                  Способностей тончайших глубина,
                  Прекрасного живое познавание,
                  В котором глубь небес отражена.
                  И точно: жизнь без мысли - прозябание!
                  Глазам на мир глядящего дана
                  Способность видеть мир, поскольку все же
                  И мы из праха огненного тоже.


          213



                  Но если б нам всегда один предмет
                  Казался и желанным и прекрасным,
                  Как Ева в дни, когда не ведал свет
                  Других, мы прожили б в покое ясном
                  Свой век, не испытав жестоких бед,
                  Не тратя денег. Мой совет - всечасно
                  Единственную женщину любить,
                  Чтоб сердце, да и печень, сохранить!


          214



                  На свод небесный все сердца похожи:
                  В них ночь сменяет день, как в небесах,
                  Их облака и молнии тревожат,
                  Пугает гром и сотрясает страх;
                  Но разразиться буря эта может
                  Простым дождем: зато у нас в глазах
                  Британский климат, и любые грозы
                  Весьма легко перекипают в слезы.


          215



                  А печень - нашей желчи карантин,
                  Но функции прескверно выполняет:
                  В ней первая же страсть, как властелин,
                  Такую тьму пороков вызывает,
                  В ней злоба, зависть, мстительность и сплин
                  Змеиные клубки свои свивают,
                  Как из глубин вулкана, сотни бед
                  Из недр ее рождаются на свет.


          216



                  Тем временем я кончил, написав,
                  Как в первой песни этого романа,
                  Две сотни с лишком строф, точней - октав.
                  В поэме мной задумано по плану
                  Двенадцать или, может, двадцать глав.
                  Кладу перо. Гайдэ и Дон-Жуану
                  Желаю наслаждаться и у всех
                  Читателей моих иметь успех!



          ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ



          1



                  О муза, ты... et cetera*. Жуана
                  Уснувшим на груди оставил я,
                  В которой страсти сладостная рана
                  Едва открылась счастье бытия
                  Гайдэ вдыхала кротко; ни обмана,
                  Ни яда злых предчувствий не тая,
                  Она следила в нежном упоенье
                  Невинных дней спокойное теченье.

                  {* И прочее (лат. и франц.).}


          2



                  Увы, любовь, зачем таков закон,
                  Что любящих пути всегда фатальны?
                  Зачем алтарь блаженства окружен
                  Конвоем кипарисов погребальных?
                  Зачем цветок прекрасный обречен
                  Пленять сердца любовников печальных
                  И погибать от любящей руки,
                  Покорные роняя лепестки?


          3



                  Лишь в первой страсти дорог нам любимый.
                  Потом любовь уж любят самое,
                  Умея с простотой неоценимой,
                  Как туфельку, примеривать ee!
                  Один лишь раз любим неповторимый,
                  Преобразивший наше бытие,
                  Затем число любимых возрастает,
                  И это милой леди не мешает.


          4



                  Не знаю я, винить ли в том мужчин
                  Иль женщин, но уж так всегда выходит:
                  Коль сделаться ханжой ей нет причин -
                  Она себе любовников находит.
                  Конечно, первый у нее один,
                  Но время и другим она отводит.
                  Уж ежели с одним она грешна -
                  Одним не ограничится она.


          5



                  Я признаю с великим сожаленьем,
                  Испорчен род людской - да, это так:
                  Единым порожденные стремленьем,
                  Не ладят меж собой любовь и брак!
                  Сродни вину, без всякого сомненья,
                  Печальный уксус, но какой чудак
                  Напиток сей и трезвый и унылый -
                  Способен пить, болтая с музой милой!


          6



                  Какой-то есть особенный закон
                  Внезапного рожденья антипатий:
                  Сперва влюбленный страстью ослеплен,
                  Но в кандалах супружеских объятий
                  Неотвратимо прозревает он
                  И видит - все нелепо, все некстати!
                  Любовник страстный - чуть не Аполлон,
                  А страстный муж докучен и смешон!


          7



                  Мужья стыдятся нежности наивной,
                  Притом они, конечно, устают:
                  Нельзя же восхищаться непрерывно
                  Тем, что нам ежедневно подают!
                  Притом и катехизис заунывный
                  Толкует, что семейственный уют
                  И брачные утехи с нашей милой
                  Терпеть обречены мы де могилы.


          8



                  Любую страсть и душит и гнетет
                  Семейных отношений процедура:
                  Любовник юный радостью цветет,
                  А юный муж глядит уже понуро.
                  Никто в стихах прекрасных не поет
                  Супружеское счастье; будь Лаура
                  Повенчана с Петраркой - видит бог,
                  Сонетов написать бы он не мог!


          9



                  Комедии всегда венчает брак,
                  Трагедии - внезапная кончина,
                  Грядущую судьбу скрывает мрак,
                  И этому имеется причина -
                  Не смеет поэтический чудак
                  Пускаться в столь опасные пучины!
                  Обряды описав, любой пиит
                  О "Смерти" и о "Даме" уж молчит.


          10



                  Лишь двух поэтов музы мне назвали:
                  Про ад и рай, про брак и про семью
                  Лишь Дант и Мильтон много написали,
                  Да плохо жизнь устроили свою:
                  До времени тревоги и печали
                  Их счастье отравили, не таю!
                  Но Беатриче, да и Ева тоже
                  На жен поэтов этих не похожи.


          11



                  Ученые мне говорили строгие
                  (Да только я не всем им доверял!),
                  Что будто Алигьери теологию
                  Под видом Беатриче представлял.
                  Поэт, конечно, волен мысли многие
                  Преобразить в абстрактный идеал,
                  Изображая в образах мистических
                  Высокий круг наук математических.


          12



                  С Гайдэ обвенчан не был Дон-Жуан
                  Моей вины, читатель, в этом нету,
                  А если ты моралью обуян
                  И ею докучать намерен свету, -
                  То просто брось опасный мой роман
                  Про парочку безнравственную эту;
                  Зачем же, портя сон себе и кровь,
                  Читать про незаконную любовь?


          13



                  Невинному восторгу их желаний,
                  Их наслажденьям не было конца,
                  Красавица, пьянея от свиданий,
                  Не думала о строгости отца.
                  (Впервые обретя предмет мечтаний,
                  Неутомимы юные сердца!)
                  Пирату - папе и во сне не снилось,
                  Как сильно дочь его переменилась!


          14



                  Все флаги он в морях подстерегал
                  И грабил. Но к нему не будем строги!
                  Будь он министром, всякий бы сказал,
                  Что просто утверждает он налоги!
                  Он был скромней и скромно занимал
                  Свой пост; морей бескрайние дороги,
                  Как честный сборщик, не жалея сил,
                  Он вдоль и поперек исколесил.


          15



                  Его в последнем рейсе задержала
                  Большая буря и большой улов.
                  Пришлось добычу выследить сначала,
                  А после брать десятками голов.
                  Но в бухте, где погода не мешала,
                  Он сосчитал и выстроил рабов,
                  Ошейники надел и цену мелом
                  И чернокожим выставил и белым!


          16



                  Десяток он на Матапане сбыл,
                  Тунисскому агенту сдал десяток,
                  Больного старикашку утопил
                  (Закон любой торговли прост и краток!),
                  С богатых для начала получил
                  Значительного выкупа задаток
                  И, заковав попарно остальных,
                  На рынок в Триполи отправил их.


          17



                  Он рассмотрел и неживой товар,
                  Назначенный для ярмарки Леванта,
                  И отобрал поднос и пять гитар,
                  Духи, шелка, гребенки, шпильки, банты,
                  Тарелки, чайник, туфель восемь пар
                  И пару кастаньет из Аликанте, -
                  Как любящий отец, он был не прочь
                  Порадовать единственную дочь.


          18



                  Он выбрал также дога, и макаку,
                  И кошку с целым выводком котят,
                  Двух пестрых попугаев, и собаку,
                  Которую три месяца назад
                  Какой-то бритт, заехав на Итаку,
                  Оставил у крестьянина; пират
                  В одну большую клетку поместил их,
                  Чтоб вал морской нечаянно не смыл их.


          19



                  Закончив неотложные дела,
                  Он к берегу направился, скучая
                  По дочери, которая цвела,
                  Дары гостеприимства расточая
                  И прочие прекрасные дела
                  Без ведома папаши совершая...
                  Он обогнул уступы острых скал
                  И в бухте за горой на якорь стал.


          20



                  На берег он сошел без промедленья:
                  Таможня и унылый карантин
                  С него не попросили объясненья
                  Особых обстоятельств и причин.
                  Матросы, по его распоряженью,
                  К разгрузке приступили, как один,
                  И сбросили проворными руками
                  Балласт, оружье и тюки с шелками.


          21



                  Старик взошел на холм и, глядя вдаль,
                  Увидел дом родной в лучах заката,
                  И возвращенья смутная печаль
                  Проникла в сердце хмурое пирата
                  В подобный час нам прошлой жизни жаль:
                  Предчувствие свиданья, страх утраты,
                  И боль разлуки прежней, и любовь -
                  Все чувства наши вспыхивают вновь!


          22



                  Домой из дальних странствий возвращаясь
                  Тревожатся папаши и мужья;
                  И, право, я ничуть не удивляюсь
                  Такому состоянию, друзья!
                  Красавицам я льстить не собираюсь,
                  Ведь знаете отлично вы и я:
                  Супруга в одиночестве - смелее,
                  А дочь - глядишь, и влюбится в лакея.


          23



                  Не все мужья, как славный Одиссей,
                  В объятья Пенелопы попадают,
                  Не все супруги ждут своих мужей
                  И холодно любовников встречают:
                  Порой, застыв пред урною своей,
                  Скиталец потрясенный замечает,
                  Что друг - отец детей его жены,
                  И свой же Аргус рвет ему штаны!


          24



                  И холостяк имеет огорченья
                  Его невеста, скукой истомясь,
                  За богача выходит, к сожаленью!
                  Обманутый поклонник, возвратясь,
                  Сперва коварной выразит презренье,
                  Потом угомонится, превратясь
                  Хоть в cavalier servente*, но с досады
                  В стихах клеймит неверность без пощады.

                  *Здесь поклонник замужней женщины (итал.).


          25


                  Но даже вы, которые давно
                  Имеете liaison* (названье это
                  Невинной дружбе исстари дано
                  С замужней леди. От упреков света
                  Гименом охраняется оно),
                  Но даже вы послушайтесь совета!
                  Надолго уезжать и вам не след,
                  Поскольку верной дружбы в мире нет.

                  {* Связь (франц.).}


          26



                  Но Ламбро, предприимчивый пират,
                  Утонченный знаток морской охоты,
                  Увидев дом, был, несомненно, рад,
                  Хотя не отдавал себе отчета
                  В движеньях сердца. Был он грубоват,
                  Но проявлял нежнейшую заботу
                  О дочери, хотя глагол "любить"
                  Не смог бы как философ объяснить.


          27



                  Он увидал густую зелень сада
                  И дом красивый, солнцем залитой,
                  Родных дерев тенистую прохладу,
                  Цветущую веселой суетой,
                  Оружья блеск и яркие наряды,
                  Как бабочки, сверкали пестротой;
                  Он услыхал ручья веселый лепет,
                  И дальний лай собак, и листьев трепет.


          28



                  Но скоро озадачило его
                  Небудничное это оживленье:
                  Из рощи доносилось до него
                  Веселое пиликанье и пенье.
                  Еще не понимая ничего,
                  Он слушал, подавляя удивленье,
                  Гитары, барабан и - громче всех -
                  Столь непривычный на Востоке смех.


          29



                  Спустившись по тропинке до ограды,
                  Пират раздвинул заросли кустов
                  И увидал цветистые наряды
                  Веселых, разгулявшихся рабов
                  Как дервиши, кружились до упаду
                  Гуляки наподобие волчков
                  В пиррическом неукротимом танце,
                  Которым увлекаются левантцы.


          30



                  Как будто нить жемчужин дорогих,
                  Гречанки в хороводе танцевали;
                  Волнами кудри шелковые их
                  На мраморные плечи ниспадали
                  (Способные с десяток молодых
                  Поэтов обольстить); они порхали
                  Под пение подруги молодой,
                  Ей как бы вторя в пляске хоровой.


          31



                  Вокруг подносов гости остальные
                  Сидели, ноги под себя поджав,
                  Потягивая вина дорогие
                  И кушая отличнейший пилав,
                  Гранаты, апельсины наливные,
                  Живой десерт приветливых дубрав,
                  Изнеженной потворствовали лени,
                  Свисая с веток прямо на колени.


          32



                  Рога барана, белого как снег,
                  Ребята разукрасили венками;
                  Овечий патриарх - предмет утех -
                  Покорно наклоненными рогами
                  Бодался как бы в шутку Детский смех
                  Звенел вокруг. Спокойными шагами
                  Он шел за детворой, как чинный друг,
                  И, как ягненок, ел из детских рук!


          33



                  Их нежных лиц веселое пыланье,
                  Горячий чистый блеск их черных глаз,
                  Их грации живой очарованье
                  Невольно поразило бы и вас!
                  Невинные счастливые созданья
                  Заставили б философа не раз
                  Вздохнуть о том, что и они с годами
                  Состарятся, - увы! - как все мы с вами.


          34



                  Какой - то карлик бойко толковал
                  Кружку седых курильщиков почтенных
                  О чудесах завороженных скал,
                  О тайниках и кладах драгоценных,
                  О том, каких волшебниц он встречал -
                  Супругов превращающих мгновенно
                  В рогатый скот (хотя такой рассказ
                  Не удивил бы никого из нас!)


          35



                  Ну, словом, все земные развлеченья,
                  Приятные для уха и для глаза, -
                  Вино и танцы, музыка и пенье,
                  Веселые персидские рассказы, -
                  Все было там; но с чувством отвращенья
                  Взирал на них пират: он понял сразу,
                  Что отощает в самый краткий срок
                  От этакого пира кошелек.


          36



                  О боги! Как ничтожен человек!
                  Какие беды смертных поджидают!
                  Счастливейшим за весь железный век
                  Денечек золотой перепадает!
                  Все наслажденья переходят в грех
                  И, как сирены, в бездну увлекают,
                  Пират пришел и пировавших пыл,
                  Как одеялом пламя, потушил.


          37



                  Старик не тратил слов и не терялся:
                  Желая дочь приездом удивить,
                  Тайком поближе к дому он подкрался,
                  Дабы врасплох пирующих накрыть!
                  Стоял он долго молча и старался
                  Все высмотреть, понять и оценить
                  И удивлялся дочери желанию
                  Собрать такую шумную компанию.


          38



                  Не ведал он, что слух прошел о том,
                  Как будто он погиб, - и три недели
                  Был в трауре его унылый дом.
                  (Все люди лгут, и лгут без всякой цели -
                  В особенности греки.) Но потом
                  Все лица оживились, посвежели,
                  Гайдэ забыла слезы, расцвела
                  И как хозяйка дело повела.


          39



                  Отсюда - танцы, музыка, похмелье,
                  И рис, и мясо, и обилье вин,
                  Прислуги праздной пьяное безделье,
                  Какого старый строгий господин
                  Не допустил бы; буйное веселье
                  И женщин охватило и мужчин,
                  Кипела жизнь, хотя Гайдэ сначала
                  Все время только страсти посвящала.


          40



                  Вам кажется, читатели, что он
                  Вспылил при виде праздничной оравы?
                  Что был он справедливо возмущен?
                  Вы, верно, ожидаете по праву,
                  Что был и кнут и карцер применен,
                  Что учинил он грозную расправу
                  И все penchants* пиратские свои
                  По-царски проявил в кругу семьи?

                  {* Наклонности (франц.).}


          41



                  Но вы ошиблись: Ламбро отличался
                  От озорных любителей разбоя -
                  Как джентльмен, пристойно он держался
                  И мог, как дипломат, владеть собою.
                  Мне жаль, что он чрезмерно увлекался
                  Опасностями, риском и борьбою:
                  Вращаясь в высшем свете, был бы он
                  Всеобщим уваженьем окружен.


          42



                  Он подошел к пирующей компании
                  И по плечу любезно потрепал
                  Ближайшего - и выразил желание
                  Узнать, куда он, собственно, попал
                  И в честь чего такое ликование?
                  Но грек уже совсем не понимал
                  Простейших слов и, весело кивая,
                  Смеялся, новый кубок наливая.


          43



                  Мотнув отяжелевшей головой,
                  Он протянул бокал с улыбкой пьяной
                  И молвил: "Я пустою болтовней
                  Не занимаюсь! Наливай стаканы!"
                  Второй сказал, икая: "Пей и пой!
                  Хозяин умер - я грустить не стану!
                  Спроси-ка у хозяйки, милый мой,
                  Кто новый наш хозяин молодой!"


          44



                  Гуляки, по случайности, не знали,
                  С кем говорили. Ламбро побледнел,
                  Его глаза зловеще засверкали,
                  Но он порывом гнева овладел;
                  Он попросил, чтоб гости рассказали,
                  Откуда сей наследник залетел,
                  Каких он лет и званья - этот самый
                  Смельчак - и сделал ли Гайдэ он дамой.


          45



                  "Не знаю я, - рассказчик отвечал, -
                  Откуда он - да мне какое дело?
                  Таким вином никто не угощал,
                  И жирен этот гусь - ручаюсь смело!
                  Ты лучше бы соседа поспрошал:
                  Он сплетничает бойко и умело
                  И, болтовню с приятелем любя,
                  Послушает охотно сам себя!"


          46



                  Мой Ламбро проявил (судите сами)
                  И сдержанность, и редкое терпенье:
                  С французскими он мог бы образцами
                  Воспитанности выдержать сравненье.
                  Скорбя душою и скрипя зубами,
                  Выслушивал он глупое глумленье
                  Обжор и пьяниц, за его столом
                  Его же перепившихся вином.


          47



                  А если человек повелевает
                  Покорными и судьбы их вершит,
                  Заковывает в цепи, убивает
                  И даже взором подданных страшит,
                  То сдержанность его нас удивляет,
                  Коль самого себя он усмирит;
                  Но, усмирив, он гвельфу уподобится
                  И права править смертными сподобится!


          48



                  И наш пират имел горячий нрав,
                  Но, будучи в серьезном настроенье,
                  Умел, как притаившийся удав,
                  Готовить на добычу нападенье.
                  Не делал он, терпенье потеряв,
                  Ни одного поспешного движенья;
                  Но если раз удар он наносил, -
                  Второй удар уже не нужен был!


          49



                  Расспросы прекратив, томимый думой,
                  Тропинкой потайной прошел он в дом:
                  Среди веселья общего и шума
                  Совсем никто не вспоминал о нем.
                  Была ль еще в душе его угрюмой
                  Любовь к Гайдэ - не нам судить о том,
                  Но мертвецу, вернувшемуся к жизни,
                  Не по себе на столь веселой тризне.


          50



                  Когда бы воскресали мертвецы
                  (Что, бог даст, никогда не приключится),
                  Когда бы все супруги и отцы
                  Могли к своим пенатам возвратиться,
                  Вы все - неуловимые лжецы,
                  Умеющие в траур облачиться
                  И плакать над могилами - увы! -
                  От воскресений плакали бы вы.


          51



                  Вошел он в дом, уже ему чужой.
                  Невыносимо скорбное мгновенье!
                  Переживать больнее час такой
                  Для каждого, чем смерти приближенье.
                  Очаг могилой сделался глухой,
                  Погасло все - желанья, впечатленья,
                  Надежды, чувства, страсти дней былых,
                  И грустно видеть серый пепел их.


          52



                  Он в дом вошел бездомный и унылый
                  (Без любящего сердца дома нет!),
                  И вспомнил он, как на краю могилы,
                  Все радостные дни минувших лет:
                  Здесь солнце счастья некогда светило,
                  Здесь милый взор и радостный привет
                  Невинной нежной дочери когда - то
                  Ласкали чувства старого пирата...


          53



                  Характером он был немного дик,
                  Но вежлив и приятен в обращенье,
                  Весьма умерен в прихотях своих;
                  В одежде, в пище, даже в поведенье,
                  Умел он быть отважным в нужный миг
                  И выносить суровые лишенья, -
                  И, чтоб рабом в стране рабов не стать,
                  Решил он сам других порабощать.


          54



                  Любовь к наживе и привычка к власти,
                  Суровые опасности войны,
                  Морские бури, грозные напасти,
                  С которыми они сопряжены,
                  В нем развили наклонности и страсти
                  Такие, что обидчикам страшны.
                  Он был хорошим другом, но, понятно,
                  Знакомство с ним могло быть неприятно!


          55



                  Эллады гордый дух таился в нем:
                  С героями Колхиды несравненной
                  Он мог бы плыть за золотым руном,
                  Бесстрашный, беззаботный, дерзновенный.
                  Он был строптив и выносил с трудом
                  Позор отчизны попранной, презренной
                  И скорбной. Человечеству в укор
                  Он вымещал на всех ее позор.


          56



                  Но ионийской тонкостью взыскательной
                  Его прекрасный климат наделил -
                  Он как - то поневоле, бессознательно
                  Картины, танцы, музыку любил,
                  Он комнаты украсил очень тщательно
                  И тайную отраду находил
                  В прозрачности ручья, в цветах и травах
                  И в прелестях природы величавых.


          57



                  Но лучшие наклонности его
                  В любви к прекрасной дочери, сказались;
                  Они в душе пирата моего
                  С ужасными делами сочетались
                  Без этих чувств, пожалуй, ничего
                  В нем не было гуманного: остались
                  Одни лишь злые страсти - в гневе он
                  Был, как Циклоп, безумьем ослеплен.


          58



                  Всегда страшна для пастуха и стада
                  Тигрица, потерявшая тигрят;
                  Ужасны моря пенные громады,
                  Когда они бушуют и гремят,
                  Но этот гнев о мощные преграды
                  Скорее разобьет свой шумный ад,
                  Чем гнев отца - немой, глубокий, черный,
                  Из всех страстей особенно упорный.


          59



                  Мы знаем: легкомыслие детей -
                  Удел всеобщий, но удел печальный, -
                  Детей, в которых утро наших дней
                  На склоне лет мечтой сентиментальной
                  Мы любим воскрешать, когда грустней
                  Нас греет солнце ласкою прощальной,
                  А дети беззаботно каждый раз
                  В кругу болезней оставляют нас!


          60



                  Но мне по сердцу мирная картина:
                  Семья, здоровьем пышущая мать
                  (Когда дочурку кормишь или сына,
                  При этом нежелательно тощать),
                  Люблю я у горящего камина
                  Румяных ангелочков наблюдать
                  И дочерей вокруг приятной леди,
                  Как около червонца - кучку меди!


          61



                  Старик вошел в калитку, постоял,
                  Не узнанный никем, у двери зала;
                  Под равномерный шорох опахал
                  Чета счастливцев юных пировала,
                  И серебро, и жемчуг, и коралл,
                  И бирюза посуду украшала,
                  А на столы причудливой резьбы
                  Златые чаши ставили рабы.


          62



                  Обед необычайный и обильный
                  Из сотни блюд различных состоял
                  (Пред ними б даже самый щепетильный
                  И тонкий сибарит не устоял!).
                  Там - суп шафранный, там и хлеб ванильный,
                  И сладостный шербет благоухал,
                  Там были поросята, и ягнята,
                  И виноград, и сочные гранаты!


          63



                  В хрустальных вазах розовели там
                  Плоды и очень пряные печенья,
                  Там кофе подавали всем гостям
                  В китайских тонких чашках (украшенья
                  Из тонкой филиграни по краям
                  Спасали от ожогов), к сожаленью -
                  Отнюдь не по рецепту англичан, -
                  Был в этом кофе мускус и шафран.


          64



                  Цветные ткани стены украшали;
                  По бархату расшитые шелками,
                  Цветы на них гирляндами лежали,
                  И золото широкими лучами
                  Блистало по бордюру, где сияли
                  Лазурно - бирюзовыми словами
                  Отрывки гладью вышитых стихов
                  Персидских моралистов и певцов.


          65



                  Повсюду, по обычаю Востока,
                  Такие изреченья по стенам
                  О "суете сует" и "воле рока"
                  В веселый час напоминают нам,
                  Как Валтасару - грозный глас пророка,
                  Как черепа - Мемфису: мудрецам
                  Внимают все, но голос наслажденья
                  Всегда сильней разумного сужденья!


          66



                  Раскаяньем охваченный порок,
                  Поэт унылый, спившийся с досады,
                  Ударом пораженный старичок,
                  Просящий у всевышнего пощады,
                  Красавица в чахотке - вот урок
                  Превратности судьбы, но думать надо,
                  Что глупое обжорство не вредней
                  Вина, любви и буйных кутежей.


          67



                  На шелковом узорчатом диване
                  Покоились Гайдэ и Дон-Жуан.
                  Как величавый трон, на первом плане
                  Две трети помещенья сей диван
                  Роскошно занимал; цветные ткани
                  Пылали, как пунцовый океан,
                  И солнца диск лучами золотыми
                  Сиял, шелками вышитый, над ними.


          68



                  Ковров персидских пестрые цветы
                  И яркие индийские циновки,
                  Фарфор и мрамор редкой красоты
                  Усугубляли роскошь обстановки;
                  Газели, кошки, карлики, шуты
                  Пускали в ход лукавые уловки,
                  Чтоб одобренье сильных заслужить
                  И лакомый кусочек получить!


          69



                  Там зеркала огромные сияли
                  И столики с узором дорогим
                  Из кости, перламутра и эмали,
                  Бордюром окаймленные витым;
                  Они узором редкостным блистали
                  Из черепахи с золотом литым,
                  И украшали их весьма картинно
                  Шербет во льду и редкостные вина.


          70



                  Но я займусь моей Гайдэ: она
                  Носила две джеллики - голубую
                  И желтую; вздымалась, как волна,
                  Сорочка, грудь скрывая молодую:
                  Как в облаках прекрасная луна,
                  Она фату накинула цветную,
                  И украшал жемчужин крупных ряд
                  Пунцово-золотой ее наряд.


          71



                  На мраморных руках ее блистали
                  Широкие браслеты без замка,
                  Столь гибкие, что руки облегали
                  Свободно и упруго, как шелка,
                  Расстаться с ними как бы не желали,
                  Сжимая их любовно и слегка;
                  Металл чистейший на нежнейшей коже
                  Казался и прекрасней и дороже.


          72



                  Как подобает дочери владык,
                  Гайдэ на ноги тоже надевала
                  Браслеты; на кудрях ее густых
                  Блистали звезды; складки покрывала
                  Застежка из жемчужин дорогих
                  На поясе под грудью закрепляла;
                  Атлас ее шальвар, пурпурно-ал,
                  Прелестнейшую ножку обвивал.


          73



                  Ее волос каштановые волны -
                  Природный и прелестнейший наряд -
                  Спускались до земли, как позлащенный
                  Лучом зари альпийский водопад;
                  Но локон, сеткой шелковой стесненный,
                  Порою трепетал, свободе рад,
                  Когда ее лицо, как опахало,
                  Дыханье ветра вешнего ласкало.


          74



                  Она несла с собою жизнь и свет,
                  Прекрасна, как невинная Психея -
                  Небесной чистотой счастливых лет
                  Она цвела, как юная лилея;
                  Казалось, даже воздух был согрет
                  Сияньем чудных глаз ее. Пред нею
                  Восторженно колена преклонить
                  Кощунством не сочтется, может быть!


          75



                  Напрасно, по обычаю Востока,
                  Она свои ресницы начернила:
                  Горячий блеск пленительного ока
                  Их бахрома густая не затмила.
                  Клянусь я небом и звездой пророка,
                  Напрасно хна восточная покрыла
                  Ей розовые ногти: и без хны
                  Они прекрасны были и нежны!


          76



                  Известно: белизну и нежность кожи
                  Восточная подчеркивает хна,
                  Но для Гайдэ, я отмечаю все же,
                  Она была, бесспорно, не нужна:
                  На гордый блеск снегов была похожа
                  Ее груди и шеи белизна.
                  Шекспир сказал: "Раскрашивать лилею
                  И золотить червонец я не смею!"


          77



                  Жуана белый плащ прозрачен был,
                  И самоцветы сквозь него мерцали,
                  Как Млечный Путь из маленьких светил,
                  И золотой узор на черной шали
                  Горел огнем; чалму его скрепил
                  Огромный изумруд - и трепетали
                  Алмазы полумесяца над ним
                  Сияньем беспокойным и живым.


          78



                  Их развлекали плясками девицы,
                  И евнухи, и карлы, и поэт -
                  Последний мог успехами гордиться
                  И думать, что гремит на целый свет.
                  Вельможе не приходится скупиться,
                  Коль хочет быть как следует воспет:
                  Поэтам и за лесть и за сатиры
                  Отлично платят все владыки мира!


          79



                  Он, вопреки привычке прежних дней,
                  Бранил былое, восхищаясь новым,
                  За сытный пудинг со стола царей
                  Стал антиякобинцем образцовым.
                  Он поступился гордостью своей,
                  Свободной волей и свободным словом,
                  И пел султана, раз велел султан, -
                  Правдив, как Саути, и, как Крэшоу, рьян!


          80



                  Он изменялся, видя измененья,
                  Охотно, как магнитная игла:
                  Но чересчур вертлявой, без сомненья,
                  Его звезда полярная была!
                  За деньги, а порой за угощенье
                  Он прославлял "великие дела"
                  И лгал с такой готовностью я жаром,
                  Что лавры заслужил себе не даром.


          81



                  Он был талантлив, если ренегат
                  Способен быть талантливым: к несчастью,
                  Все "vates irritabiles"* хотят
                  Признанья и похвал из жажды власти!
                  Но где же мы, читатель?! Виноват!
                  Простите, бросил я в разгаре страсти
                  И третьей песни наших молодых
                  В роскошном островном жилище их.

                  {* "Раздражительные певцы" (лат.).}


          82



                  Поэт, весьма умелый и занятный,
                  Любимец многочисленных гостей,
                  Их забавлял игрой весьма приятной
                  И мелодичной песнею своей:
                  Порой они считали непонятной
                  Причудливую вязь его речей,
                  Но шумно выражали одобренье, -
                  Ведь таково общественное мненье!"


          83



                  Набравшись вольнодумнейших идей
                  В своих блужданьях по различным странам,
                  Он был среди порядочных людей
                  Пришельцем досточтимым и желанным.
                  Он мог, как в ранней юности своей,
                  Прикрывшись поэтическим туманом,
                  Почти без риска правду говорить -
                  И ухитряться все же высшим льстить.


          84



                  Он знал арабов, франков и татар,
                  Он видел разных наций недостатки,
                  Он знал народы, как купцы - товар:
                  Изъяны их, и нравы, и повадки.
                  Он был хитер, хотя еще не стар,
                  И понял, что на лесть все люди падки,
                  И принцип основной уменья жить -
                  Что "в Риме надо римлянином быть".


          85



                  Умела петь по вкусу разных стран
                  Его весьма покладистая муза:
                  "God save the king!"* - он пел для англичан
                  И "Са ira!"** - для пылкого француза.
                  Он знал и высшей лирики дурман
                  И не чуждался хладного союза
                  С разумностью; бывал, как Пиндар, он
                  Талантлив, изворотлив и умен.

                  {* "Боже, храни короля!" (англ.).}
                  {** "Дело пойдет на лад!" (франц.).}


          86



                  Треченто воспевал бы он в Италии,
                  Для бриттов написал бы песен том,
                  В Германии (прославила де Сталь ее!)
                  При Гете б состоял учеником;
                  Он сочинил бы в знойной Португалии
                  Баллады о герое молодом,
                  В Париже - песни по последней моде,
                  А для Эллады - нечто в этом роде:

                  "О, светлый край златой весны,
                  Где Феб родился, где цвели
                  Искусства мира и войны,
                  Где песни Сафо небо жгли!
                  Блестит над Аттикой весна,
                  Но тьмою жизнь омрачена.

                  Теосских и хиосских муз
                  Певцы - любовник и герой -
                  Бессмертных радостей союз
                  Бессмертной славили игрой,
                  Но на прекрасных островах
                  Забыт ваш глас, молчит ваш прах!

                  Холмы глядят на Марафон,
                  А Марафон - в туман морской,
                  И снится мне прекрасный сон -
                  Свобода Греции родной
                  Могила персов! Здесь врагу
                  Я покориться не могу!

                  На гребни саламинских скал
                  Владыка сумрачно глядел,
                  И корабли свои считал,
                  И войску строиться велел;
                  Но солнце село, день угас, -
                  И славы Ксеркса пробил час!

                  Но вот и ты, моя страна,
                  Безгласно смотришь на закат;
                  Героев песня не слышна,
                  Сердца геройские молчат!
                  Коснусь ли робкою рукой
                  Бессмертной лиры золотой?

                  Но на останках славных дел
                  Я услыхал священный зов,
                  Я песню вольности запел
                  В толпе закованных рабов;
                  Стыдись за греков, и красней,
                  И плачь о Греции своей!

                  Но стыдно слезы проливать,
                  Где предки проливали кровь!
                  Земля! Верни, верни опять
                  Великой Спарты храбрецов!
                  С одною сотой прежних сил
                  Вернем мы славу Фермопил!

                  Но ты молчишь - и все молчат!
                  О нет! Усопших голоса,
                  Как буря дальняя, звучат
                  И будят горы и леса:
                  "Вперед! Вперед! Не бойся тьмы!
                  Молчат живые, а не мы!"

                  Вотще взывает к ним война;
                  Забыта честь и смелый бой,
                  Лишь кровь самосского вина
                  Струится в кубок золотой,
                  И вакханалий дерзкий рев
                  Глушит призывы мертвецов.

                  Пиррийский танец есть у вас,
                  Но Пирровой фаланги нет,
                  Пустой обычай тешит глаз,
                  Но умер прадедов завет.
                  Ужели Кадма письменам
                  Достаться суждено рабам?

                  Пускай зальет печали пыл
                  Вина самосского фиал:
                  Анакреон его любил,
                  Когда тирана воспевал.
                  Но сей тиран был Поликрат
                  И эллинам по крови брат.

                  Таким тираном Херсонес
                  Гордится; славный Мильтиад,
                  Могуч и смел, как Геркулес,
                  Свободы доблестный солдат:
                  Он тоже цепи надевал,
                  Но их народ не разрывал!

                  Над морем, у сулийских скал,
                  На диком паргском берегу,
                  Дорийцев гордых я встречал,
                  Не покорившихся врагу:
                  В их жилах Гераклидов кровь
                  Научит их делам отцов!

                  Не верьте франкам - шпагу их
                  Легко продать, легко купить;
                  Лишь меч родной в руках родных
                  Отчизну может защитить!
                  Не верьте франкам: их обман
                  Опасней силы мусульман!

                  Налейте ж кубок мне полней,
                  Я вижу пляску наших дев,
                  Я вижу черный блеск очей -
                  Но в сердце слезы, боль и гнев:
                  Ведь каждой предстоит судьба
                  Быть скорбной матерью раба!

                  Я с высоты сунийских скал
                  Смотрю один в морскую даль:
                  Я только морю завещал
                  Мою великую печаль!
                  Я бросил кубок! Я один,
                  Страна рабов, - тебе не сын!"


          87



                  Так пел - вернее, так бы должен петь!
                  Наш современный эллин, внук Орфея.
                  (С Орфеем состязаться надо сметь!
                  Мы все великих праотцев слабее.)
                  Поэта чувства могут разогреть
                  Сердца людей. Но, право, я робею:
                  Все эти чувства - так устроен свет, -
                  Как руки маляра, меняют цвет!


          88



                  Слова весьма вещественны: чернила,
                  Бессмертия чудесная роса!
                  Она мильоны мыслей сохранила
                  И мудрецов почивших голоса
                  С мильонами живых соединила.
                  Как странно поступают небеса
                  С людьми: клочок бумаги малоценной
                  Переживет поэта непременно!


          89



                  Исчезнет прах, забудется могила,
                  Умрет семья, и даже весь народ
                  В преданьях хронологии унылой
                  Последнее пристанище найдет;
                  Но вдруг из-под земли ученый хилый
                  Остатки манускрипта извлечет -
                  И строчки возродят померкший разум,
                  Века забвенья побеждая разом!


          90



                  "Что слава?" - усмехается софист.
                  Ничто и Нечто, облако, дыханье!
                  Известно, что историк - казуист
                  Ее распределяет по желанью.
                  Приам воспет Гомером, Хойлем - вист,
                  Прославленного Мальборо деянья
                  Забыли бы мы все, когда б о нем
                  Написан не был Кокса то петый том.


          91



                  Джон Мильтон - князь поэзии у нас:
                  Учен, умерен, строг - чего вам боле?
                  Тяжеловат бывает он подчас,
                  Но что за дар! И что за сила воли!
                  А Джонсон сообщает, что не раз
                  Сего любимца муз стегали в школе,
                  Что был он скучный муж, хозяин злой
                  И брошен был хорошенькой женой!


          92



                  Имели Тит и Цезарь недостатки.
                  О приключеньях Бернса знает мир.
                  Лорд Бэкон брал, как полагают, взятки,
                  Стрелял чужих оленей сам Шекспир,
                  И Кромвеля поступки были гадки, -
                  Любой великой нации кумир
                  Имеет нежелательные свойства,
                  Вредящие традициям геройства!


          93



                  Не каждый же, как Саути, моралист,
                  Болтавший о своей "Пантисократии",
                  Или как Вордсворт, что, душою чист,
                  Стих приправлял мечтой о демократия!
                  Когда - то Колридж был весьма речист.
                  Но продал он теперь газетной братия
                  Свой гордый пыл и выбросил, увы,
                  Модисток Бата вон из головы.


          94



                  Их имена теперь являют нам
                  Ботани-бэй моральной географии;
                  Из ренегатства с ложью пополам
                  Слагаются такие биографии.
                  Том новый Вордсворта - снотворный хлам
                  Какого не бывало в типографии,
                  "Прогулкой" называется и мне,
                  Ей-богу, омерзителен втройне!


          95



                  Он сам нарочно мысль загромождает
                  (Авось его читатель не поймет!),
                  А Вордсворта друзья напоминают
                  Поклонников пророчицы Сауткотт:
                  Их речи никого не поражают -
                  Их все - таки народ не признает.
                  Плод их таланта, как видали все вы, -
                  Не чудо, а водянка старой девы!


          96


                  Но я грешу обильем отступлений,
                  А мне пора приняться за рассказ;
                  Такому водопаду рассуждений
                  Читатель возмущался уж не раз.
                  Теряя нить забавных приключений,
                  Я прихожу в парламентский экстаз, -
                  Мне в сторону увлечься очень просто,
                  Хоть я не так велик, как Ариосто!


          97



                  Longueurs* - у нас такого слове нет,
                  Но, что ценней, есть самое явленье;
                  Боб Саута, наш эпический поэт,
                  Украсил им бессмертные творенья.
                  Таких longueurs еще не видел свет!
                  Я мог бы доказать без затрудненья,
                  Что эпопеи гордые свои
                  Построил он на принципах ennui**.

                  {* Длинноты (франц.).}
                  {** Скука (франц.).}


          98



                  "Гомер порою спит", - сказал Гораций.
                  Порою Вордсворт бдит, сказал бы я.
                  Его "Возница", сын унылых граций,
                  Блуждает над озерами, друзья,
                  В тоске неудержимых ламентаций:
                  Ему нужна какая-то "ладья"!
                  И, слюни, словно волны, распуская,
                  Он плавает, отнюдь не утопая.


          99



                  Пегасу трудно "Воз" такой тащить,
                  Ему и не взлететь до Аполлона;
                  Поэту б у Медеи попросить
                  Хоть одного крылатого дракона!
                  Но ни за что не хочет походить
                  На классиков глупец самовлюбленный:
                  Он бредит о луне, и посему
                  Воздушный шар годился бы ему.


          100



                  "Возы", "Возницы", "Фуры"! Что за вздор!
                  О, Поп и Драйден! До чего дошли мы!
                  Увы, зачем всплывает этот сор
                  Из глубины реки невозмутимой?
                  Ужели глупых Кэдов приговор
                  Над вами прозвучал неумолимо?
                  Смеется туповатый Питер Белл
                  Над тем, кем сотворен Ахитофел!


          101



                  Но кончен пир, потушены огни,
                  Танцующие девы удалились,
                  Замолк поэт, и в розовой тени
                  На бледном небе звезды засветились,
                  И юные любовники одни
                  В глубокое молчанье погрузились.
                  Ave Maria? Дивно просветлен
                  Твой тихий час! Тебя достоин он!


          102



                  Ave Maria! Благодатный миг!
                  Благословенный край, где я когда-то
                  Величье совершенное постиг
                  Прекрасного весеннего заката?
                  Вечерний звон был благостен и тих,
                  Земля молчала, таинством объята,
                  Затихло море, воздух задремал,
                  Но каждый лист молитвой трепетал.


          103



                  Ave Maria! - это час любви!
                  Ave Maria! - это час моленья!
                  Благословенье неба призови
                  И сына твоего благоволенье
                  Для смертных испроси! Глаза твои
                  Опущены и голубя явленье
                  Предчувствуют - и светлый образ твой
                  Мне душу озаряет, как живой.


          104



                  Придирчивая пресса разгласила,
                  Что набожности мне недостает,
                  Но я постиг таинственные силы,
                  Моя дорога на небо ведет.
                  Мне служат алтарями все светила,
                  Земля, и океан, и небосвод -
                  Везде начало жизни обитает,
                  Которое творит и растворяет.


          105



                  О, сумерки на тихом берегу,
                  В лесу сосновом около Равенны,
                  Где угрожала гневному врагу
                  Твердыня силы цезарей надменной!
                  Я в памяти доселе берегу
                  Преданья Адриатики священной:
                  Сей древний бор - свидетель славных лет -
                  Боккаччо был и Драйденом воспет!


          106



                  Пронзительно цикады стрекотали,
                  Лесной туман вставал со всех сторон,
                  Скакали кони, травы трепетали,
                  И раздавался колокола звон,
                  И призраки в тумане возникали,
                  И снился мне Онести странный сон:
                  Красавиц ужас, гончие собаки
                  И тени грозных всадников во мраке!


          107



                  О Геспер! Всем отраду ты несешь -
                  Голодным ужин и приют усталым,
                  Ты птенчикам пристанище даешь,
                  Ты открываешь двери запоздалым,
                  Ты всех под кровлю мирную зовешь,
                  Ты учишь всех довольствоваться малым,
                  Всех сыновей земли под кров родной
                  Приводишь ты в безмолвный час ночной.


          108



                  Q сладкий час раздумий и желаний!
                  В сердцах скитальцев пробуждаешь ты
                  Заветную печаль воспоминаний,
                  И образы любимых, и мечты;
                  Когда спокойно тающий в тумане
                  Вечерний звон плывет и" темноты -
                  Что эта грусть неведомая значит?
                  Ничто не умерло, но что-то плачет!


          109



                  Когда погиб поверженный Нерон,
                  Рычал, ликуя, Рим освобожденный:
                  "Убит! Убит убийца! Рим спасен!
                  Воскрешены священные законы!"
                  Но кто - то, робким сердцем умилен,
                  На гроб его с печалью затаенной
                  Принес цветы и этим подтвердил,
                  Что и Нерона кто-нибудь любил.


          110



                  Нерон... но это снова отступленье:
                  Нерон и всякий родственный ему
                  Нелепый шут венчанный - отношенья
                  К герою не имеют моему!
                  Я собственное порчу сочиненье -
                  И осрамлюсь по случаю сему!
                  (Мы в Кембридже смеялись над бедняжками
                  И звали отстающих "деревяшками".)


          111



                  Но докучать я не желаю вам
                  Эпичностью моей - для облегченья
                  Я перережу песню пополам,
                  Чтоб не вводить людей во искушенье!
                  Я знаю, только тонким знатокам
                  Заметно будет это улучшенье:
                  Мне Аристотель дал такой совет.
                  (Читай его "Поэтика", поэт!)


          ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ



          1



                  Поэму начинать бывает трудно,
                  Да и кончать задача нелегка:
                  Пегас несется вскачь - смотри, как чудно!
                  А вскинется - и сбросит седока!
                  Как Люцифер, упрямец безрассудный,
                  Мы все грешим гордынею, пока
                  Не занесемся выше разуменья,
                  Тем опровергнув наше самомненье.


          2



                  Но время всех умеет примирить,
                  А разные напасти научают
                  Людей - и даже черта, может быть, -
                  Что безграничным разум не бывает.
                  Лишь в юности горячей крови прыть
                  Стремит мечты и мысли затмевает;
                  Но, приближаясь к устью наших дней,
                  Мы думаем о сущности страстей.


          3



                  Я с детства знал, что я способный малый,
                  И укреплял в других такое мненье;
                  Я заслужил, когда пора настала,
                  Признание и даже одобренье.
                  Теперь - моя весна уже увяла,
                  Давно огонь воображенья,
                  И превращает правды хладный блеск
                  Минувших дней романтику в бурлеск.


          4



                  Теперь, когда смеюсь над чем-нибудь,
                  Смеюсь, чтоб не заплакать, а вздыхаю
                  Лишь потому, что трудно не вздохнуть!
                  Апатию свою оберегая,
                  Должны мы сердце в Лету окунуть!
                  Фетида, в Стиксе первенца купая,
                  Его оберегла от бед и зал,
                  Но я бы воды Леты предпочел.


          5



                  Меня винят в нападках постоянно
                  На нравы и обычаи страны.
                  Из каждой строчки этого романа
                  Такие мысли якобы ясны.
                  Но я не строил никакого плана,
                  Да мне и планы вовсе не нужны;
                  Я думал быть веселым - это слово
                  В моих устах звучит, пожалуй, ново!


          6



                  Боюсь, для здравомыслящих людей
                  Звучит моя поэма экзотически;
                  Лукавый Пульчи, милый чародей,
                  Любил сей жанр ирои-сатирический
                  Во дни бесстрашных рыцарей и феи,
                  Невинных дев и власти деспотической.
                  Последняя найдется и у нас,
                  Но прочих всех давно иссяк запас.


          7



                  Почти о современниках пишу я;
                  Правдиво ль я изображаю их?
                  Не повторю ль ошибку роковую
                  Пристрастных ненавистников моих?
                  И все же я не слишком негодую:
                  Нужна ж свобода слова и для них!
                  Но Аполлон меня за ухо тянет
                  И просит говорить о Дон-Жуане.


          8



                  Оставил я героя моего
                  Наедине с его подругой милой.
                  Остановилось время для него
                  И на минуту косу опустило.
                  Оно не поощряет никого
                  И никогда влюбленных не любило,
                  Но ими любовалось от души:
                  Уж очень были оба хороши!


          9



                  Их лиц испортить не могли морщины,
                  Их старость не могла бы оскорбить,
                  Не смела бы седая паутина
                  Их шелковые волосы покрыть.
                  В них для недуга не было причины,
                  В них не было того, что может гнить:
                  Увянуть пальма юная не может,
                  Ее одна лишь буря уничтожит.


          10



                  Опять они одни! О, райский миг!
                  Наедине им скучно не бывало,
                  В разлуке же любовников моих
                  Ужасная тоска обуревала:
                  Так жалок усыхающий родник
                  И дерево, которое увяло
                  В разлуке с корнем; так печально - тих
                  Ребенок, что оторван от родных.


          11



                  О, сердце, сердце! О, сосуд священный,
                  Сосуд тончайший! Трижды счастлив тот,
                  Кому рука фортуны дерзновенной
                  Его одним ударом разобьет!
                  Ни долгих лет, ни горести бессменной,
                  Ни тяжести утрат он не поймет, -
                  Но жизнь, увы, цепляется упорно
                  За тех, кто жаждет смерти непритворно.


          12



                  "Богов любимцы долго не живут!" -
                  Сказал мудрец. Утрат они не знают,
                  Для них друзья и дружба не умрут,
                  Их юность и любовь не увядают.
                  В конце концов в могиле отдохнут
                  И те, кто слишком долго избегает
                  Могилы; но прекрасней доли нет,
                  Как сей покинуть мир во цвете лет!


          13



                  Гайдэ и мой Жуан не помышляли
                  О смерти, ибо небо и земля
                  Их безмятежным светом окружали;
                  Холмы, долины, рощи и поля
                  Их молодое счастье отражали,
                  Как будто с ними радости деля.
                  В очах друг друга, в зеркале блаженства,
                  Они читали только совершенство.


          14



                  Доверчивая юная любовь,
                  Сияющая кроткой благодатью,
                  Улыбка глаз, понятная без слов,
                  Восторг прикосновенья и пожатья,
                  Язык влюбленных птиц, язык богов,
                  О коем ни малейшего понятья
                  Нет у того, кому уже давно
                  Все нежное и чуждо и смешно!


          15



                  Они блаженству верили, как дети,
                  И солнце детства улыбалось им:
                  Мир дел житейских в истинном их свете
                  Был чужд наивным душам молодым.
                  Как мотыльки, как альфы на рассвете,
                  Счастливые мгновеньем золотым,
                  Они любовью только и дышали
                  И ни часов, ни дней не замечали!


          16



                  Менялись луны, созерцая их,
                  Их радости безмолвно освещая,
                  Любуясь на счастливцев молодых
                  И ночи их улыбкою встречая.
                  Ведь чувственность для чистых душ таких
                  Лишь часть самой любви; не пресыщает
                  Их обладанье - злейший враг любви, -
                  Не охлаждая страсти в их крови.


          17



                  О, дивная, о, редкая и дивная
                  Мечта любви, в которой сердце пьет
                  Блаженство наслажденья непрерывное,
                  Забыв уродство жизненных забот -
                  Интриги, страсти, сплетни заунывные,
                  Побеги, браки, мелочный расчет,
                  Когда печать Гимена прикрывает
                  Позор, который все подозревают!


          18



                  Но горьких истин и жестоких слов
                  Я не люблю: вернусь к чете прекрасной.
                  Ни дней не замечая, ни часов,
                  Тревогой не смущаемы напрасной,
                  Они цвели Десятки мудрецов
                  Романтикой ненужной и опасной
                  Зовут такую глупость, господа
                  (Но втайне ей завидуют всегда).


          19



                  Болезненное это состоянье
                  От юности бывает и от чтенья;
                  Но и без книг невинные созданья
                  Покорствуют сердечному влеченью.
                  Он получил "святое" воспитанье,
                  Она не отличалась просвещеньем
                  И расточала нежности свои,
                  Как голуби весной и соловьи.


          20



                  Пред ними тихий вечер догорал;
                  Прекрасный час, любимый час влюбленных,
                  Казалось, их любовь благословлял
                  С небес невозмутимых и бездонных:
                  Однажды их сердца околдовал
                  Подобный час и, страстью просветленных,
                  На несколько мгновений, может быть,
                  О всех и вся заставил позабыть!


          21



                  Но странно - безотчетное смятенье
                  По их блаженству светлому прошло,
                  Как облака немое отраженье,
                  Как пламени тревожное крыло,
                  Как ветра незаметное движенье
                  На струнах арфы. Как - то тяжело
                  Вздохнул Жуан, охваченный тоскою,
                  И взор Гайдэ вдруг заблистал слезою.


          22



                  Ее проникновенный ясный взгляд
                  Следил за исчезающем светилом,
                  Как будто это был весны закат,
                  Как будто это счастье уходило.
                  Жуан влюбленный, нежностью объят,
                  Следил за нею, и его томила
                  Тревога безотчетная, и ей
                  Печалью беспричинной был смущен.


          23



                  Она Жуану тихо улыбнулась
                  Улыбкой, навевающей печаль,
                  Потом, нахмурив брови, отвернулась
                  И побледнела, вглядываясь в даль.
                  Жуан спросил: "О чем тебе взгрустнулось?"
                  Она ему ответила: "Мне жаль
                  Минувшего и жутко от сознанья,
                  Что не переживу я расставанья!"


          24



                  Жуан хотел расспрашивать. Она
                  Устами губы милого закрыла
                  И злую тень пророческого сна
                  Горячим поцелуем победила.
                  Сей метод лучше действия вина:
                  пробовал целительную силу
                  Обоих; результаты их - увы! -
                  Боль сердца или только головы.


          25



                  Порой жестокое недомоганье
                  Вино и женщины приносят нам,
                  За радости нас облагая данью.
                  Какое предпочесть - не знаю сам,
                  Но я скажу, потомству в назиданье,
                  Проблему изучив по всем статьям,
                  Что лучше уж с обоими спознаться,
                  Чем ни одним из них не наслаждаться!


          26



                  Счастливцы со слезами на глазах
                  Молчали долго, нежностью объяты;
                  Все чувства сочетались в их сердцах -
                  Ребенка, друга, любящего брата.
                  Парили души, будто на крылах,
                  Восторгом страсти радостной богаты,
                  И счастье жить, любить и обладать
                  Их вдохновляло жизнь благословлять.


          27



                  Зачем, соединив сердца и руки,
                  Не умерли влюбленные тогда?
                  Ни хладных лет, ни горечи разлуки
                  Они бы не узнали никогда!
                  Унылый мир жестокости и скуки
                  И скорбная печаль была чужда
                  Их нежным душам, пылким и прекрасным,
                  Как песни Сафо, пламенным и страстным.


          28



                  Им нужно бы скрываться от людей
                  И петь, как соловьи в зеленой чаще,
                  Не ведая пороков и страстен.
                  Избранники свободы настоящей
                  Живут одни: чуждается друзей
                  Орел, высоко на небе парящий,
                  Вороны же и галки - шумный люд, -
                  Как мы, добычу стаями клюют.


          29



                  Прекрасная Гайдэ с моим Жуаном
                  На ложе нег вкушали сладкий сон,
                  Но тайную тревогу, как ни странно,
                  Порою ощущал невольно он.
                  Как ручеек в саду благоуханном,
                  Ее уста шептали; как бутон
                  Прекрасной розы, забываясь дремой,
                  Она дышала счастьем и истомой.


          30



                  Как ветер беспокоит иногда
                  Поток альпийский сладким дуновеньем,
                  Так наших душ глубокая вода,
                  Встревоженная странным сновиденьем,
                  Таинственно томится, и тогда,
                  Озарена чудесным просветленьем,
                  Бесчувственна, но, чувством смущена,
                  Не глядя, видит вечное она.


          31



                  Гайдэ приснилось, что в ночи туманной
                  Она к скале прикована. Вокруг
                  Ревут и воют волны океана,
                  Хватая жертву тысячами рук.
                  Вот поднялись до уст; ей душно, странно,
                  Ее томит мучительный испуг,
                  Вот захлестнули голову... О боже
                  Но умереть никак она не может!


          32



                  Затем она как будто бы одна
                  Идет босая: острые каменья
                  Изрезали ей ноги, но она
                  Должна идти, идти за смутной тенью
                  В покрове белом; ужаса полна,
                  Гайдэ глядит на странное виденье:
                  Оно молчит, и движется вперед,
                  И подойти поближе не дает!


          33



                  Сменился сон: пред ней пещеры своды
                  В уборе сталактитов ледяных;
                  Века и молчаливая природа
                  Неутомимо выточили их
                  Ей косы растрепала непогода,
                  И слезы из очей ее немых
                  Обильно льются на крутые скалы
                  И сразу превращаются в кристаллы.


          34



                  И тут же, хладен, тих и недвижим
                  И странно бледен, как морская пена
                  (Когда-то словом ласковым одним
                  Она его будила неизменно!),
                  Лежал Жуан, и жалобно над ним
                  Рыдало море голосом сирены:
                  Заставить это сердце биться вновь
                  Уж больше не могла ее любовь!


          35



                  И, странно, ей внезапно показалось,
                  Что облик дорогого мертвеца
                  Менялся - в нем как будто прояснялось
                  Усталое лицо ее отца
                  И взгляд его недобрый; испугалась
                  Гайдэ при виде этого лица,
                  Проснулась - я увидела, бледнея,
                  Что он, ее отец, стоит пред нею!


          36



                  Она вскочила с воплем и пред ним
                  Упала; счастье, ужас и смятенье
                  Узнать того, кто прежде был любим,
                  А ныне стал оплаканною тенью,
                  Боролись в ней с отчаяньем немым
                  Тревоги, недоверья, опасенья
                  За милого. (Я тоже пережил
                  Подобный миг, но я его забыл.)


          37



                  Услышав крик отчаянный любимой,
                  Проснулся мой прекрасный Дон-Жуан
                  И, храбростью горя неукротимой
                  Схватил тотчас же острый ятаган
                  Но Ламбро, до поры невозмутимый,
                  Сказал с презреньем: "Глупый мальчуган!
                  Смирить твою отвагу озорную
                  Десятку сотен сабель прикажу я!"


          38



                  Но тут Гайдэ воскликнула опять -
                  "Ведь это мой отец! О, "милый, милый
                  Ему я ноги буду целовать
                  Он нас простит, как небо лас простило
                  Отец! Позволь судьбу благословлять,
                  Которая тебя нам возвратила!
                  Сорви обиду сердца своего
                  На мне одной, но пощади его!"


          39



                  Старик стоял спокоен, строг и прям,
                  Его глаза светились странным светом.
                  Я думаю, он был взволнован сам
                  И медлил с окончательным ответом.
                  Наш юный друг, и вспыльчив и упрям,
                  Хотел блеснуть отвагой в деле этом;
                  Он за себя решился постоять
                  И собирался с честью умирать.


          40



                  "Отдай оружье!" - Ламбро молвил строго.
                  Жуан сказал: "Без боя не отдам!"
                  Старик суровый побледнел немного
                  И возразил: "Тогда смотри ты сам,
                  За кровь твою я не отвечу богу!"
                  И тут, от слов переходя к делам,
                  Свой пистолет он вынул из кармана
                  И взвел курок, прицелясь в Дон-Жуана.


          41



                  Как странно звук взведенного курка
                  Внимательное ухо поражает,
                  Когда, прищурясь, нас издалека
                  Приятель у барьера поджидает,
                  Где нас от рокового тупика
                  Едва двенадцать ярдов отделяют!
                  Но кто имел дуэлей больше двух,
                  Тот потеряет утонченный слух.


          42



                  Нацелился пират; еще мгновенье -
                  И роковой конец бы наступил
                  И песне и Жуану, без сомненья
                  Но крик Гайдэ отца остановил:
                  "Виновна я! Убей без сожаленья
                  Меня одну! Он вовсе не просил
                  Моей любви! Смотри! Его люблю я!
                  Как ты, бесстрашна я, и с ним умру я!"


          43



                  Вот только что бессильно перед ним
                  Она слезами горькими рыдала,
                  Но он молчал, угрюм и недвижим.
                  И вот она опомнилась и встала,
                  Бледна, стройна, строга, как серафим
                  Разгневанный. Теперь она сияла
                  Отвагой; взор ее ужасен был,
                  Но руку Ламбро не остановил.


          44



                  Так друг на друга черными очами
                  Они глядели молча; что за сходство!
                  В неукротимом взоре то же пламя,
                  В осанке та же сила превосходства.
                  Он был упрям, она - еще упрямей.
                  В ней сказывалось крови благородство
                  Так может гнев и жажда отомстить
                  Ручную львицу вмиг преобразить.


          45



                  Их сходство проявлялось и в повадке,,
                  И в блеске глаз, и даже в форме рук,
                  Они имели те же недостатки
                  И те же добродетели - и вдруг
                  Все вспыхнуло в жестокой этой схватке:,
                  Ведь ни один привычный светлый звук
                  Ни милые слова, ни слезы счастья
                  Немыслимы, когда бушуют страсти.


          46



                  Отец угрюмый помолчал немного.
                  Потом, смотря на дочь, заговорил:
                  "Не я ему показывал дорогу,
                  Не я ему несчастье причинил!
                  Свидетель бог, я поступил не строго:
                  Никто б такой обиды не простил,
                  Не совершив убийства. Все деянья
                  Влекут награду или наказанье!


          47



                  Пускай он сдастся! Или я готов
                  Тебе поклясться этой головою,
                  Что голову его, не тратя слов,
                  Снесу вот этой самою рукою!"
                  Тут свистнул он, и двадцать молодцов
                  Покорною, но шумною толпою
                  Вбежали. Он сказал им "Мой приказ:
                  Схватить или убить его тотчас!"


          48



                  К себе рванул он дочь, ей руку сжав,
                  Меж тем Жуана стража окружила,
                  Осиным роем на него напав
                  Напрасно билась, напрягая силы,
                  Гайдэ в руках отца, как злой удав,
                  Ее держал он. От нее закрыла
                  Жуана стая хищников, но он
                  Еще боролся, битвой увлечен.


          49



                  Один бежал с разбитой головою,
                  Другой упал с разрубленным плечом,
                  Но третий ловко вашего героя
                  Ударил быстро вынутым ножом:
                  И тут уж все накинулись гурьбою
                  На юношу. Кровь полилась ручьем
                  Из нанесенной ятаганом раны
                  На голове несчастного Жуана.


          50



                  Они его связали в тот же миг
                  И унесли из комнаты. Тогда же
                  Им подал знак безжалостный старик,
                  И мой красавец под надзором - стражи
                  Был переправлен на пиратский бриг,
                  Где был он в трюм немедленно посажен,
                  И строго приказали часовым
                  Неутомимо наблюдать за ним.


          51



                  Как странен мир, читатель дорогой!
                  Признаться, мне ужасно неприятно,
                  Что человек богатый, молодой,
                  Красивый, и воспитанный, и знатный.
                  Изранен, связан буйною толпой
                  И, по капризу воли непонятной,
                  Отправлен в море только оттого,
                  Что полюбила девушка его!


          52



                  Но я почти в патетику впадаю,
                  Растроганный китайской нимфой слез,
                  Лирической Кассандрой - музой чая!
                  Я раскисаю, как молокосос,
                  Когда четыре чашки выпиваю!
                  Но чем же утешаться, вот вопрос?
                  Мне вина, несомненно, не под силу,
                  А чай и кофе - чересчур унылы,


          53



                  Когда не оживляет их Коньяк -
                  Прелестная наяда Флегетона.
                  Увы! Ее пленительных атак
                  Не терпит мой желудок воспаленный!
                  Я прибегаю к пуншу: как - никак
                  Довольно слаб сей друг неугомонный
                  Бесед полночных, но и он подчас
                  Недомоганьем наделяет нас!


          54



                  Оставил я несчастного Жуана
                  Израненным, страдающим уныло,
                  Но не сравнится боль телесной раны
                  С отчаяньем Гайдэ; ведь не под силу
                  Таким сердцам смиряться пред тираном.
                  Из Феса мать ее происходила -
                  Из той страны, где, как известно всем,
                  Соседствуют пустыня и Эдем.


          55



                  Там осеняют мощные оливы
                  Обложенные мрамором фонтаны,
                  Там по пустыне выжженной, тоскливой
                  Идут верблюдов сонных караваны,
                  Там львы рычат, там блещет прихотливо
                  Цветов и трав наряд благоуханный,
                  Там древо смерти источает яд,
                  Там человек преступен - или свят!


          56



                  Горячим солнцем Африки природа
                  Причудливая там сотворена,
                  И кровь ее горячего народа
                  Игрой добра и зла накалена.
                  И мать Гайдэ была такой породы:
                  Ее очей прекрасных глубина
                  Таила силу страсти настоящей,
                  Дремавшую, как лев в зеленой чаще.


          57



                  Конечно, дочь ее была нежней:
                  Она спокойной грацией сияла;
                  Как облака прекрасных летних дней,
                  Она грозу безмолвно накопляла;
                  Она казалась кроткой, но и в ней,
                  Как пламя, сила тайная дремала
                  И, как самум, могла прорваться вдруг,
                  Губя и разрушая все вокруг.


          58



                  В последний раз видала Дон-Жуана
                  Гайдэ поверженным, лишенным сил,
                  Видала кровь, текущую из раны
                  На тот же пол, где только что ходил
                  Ее Жуан, прекрасный и желанный!
                  Ужасный стон ей кровь заледенил,
                  Она в руках отца затрепетала
                  И, словно кедр надломленный, упала.


          59



                  В ней что - то оборвалось, как струна.
                  Ей губы пеной алою покрыла
                  Густая кровь. Бессильная, она
                  И голову и руки опустила,
                  Как сломанная лилия, бледна:
                  Напрасна трав целительная сила
                  В подобный миг, когда уже навек
                  Теряет связи с жизнью человек.


          60



                  И так она лежала много дней,
                  Безжизненная, словно не дышала,
                  Но смерть как будто медлила - и в ней
                  Уродство тленья все не проступало
                  И на лицо причудливых теней
                  Не налагало, светлое начало
                  Прекрасной жизни, юная душа,
                  В ней оставалась нежно - хороша.


          61



                  Как в мраморном бессмертном изваянье,
                  Одна лишь скорбь навек застыла в ней,
                  Так мраморной Киприды обаянье
                  От вечности своей еще нежней.
                  Лаокоона страстные терзанья
                  Прославлены подвижностью своей,
                  И образ гладиатора страдающий
                  Живет в веках, бессмертно умирающий.


          62



                  И вот она очнулась наконец,
                  Но странное то было пробужденье:
                  Так к жизни пробуждается мертвец;
                  Ему все чуждо. Ни одно явленье
                  Уже не воскресит таких сердец,
                  В которых только боли впечатленье
                  Еще осталось - смутное пока.
                  На, миг вздремнула Фурия - тоска.


          63



                  Увы, на все она глядела лица
                  Бесчувственно, не различая их,
                  Была не в силах даже удивиться,
                  Не спрашивала даже о родных;
                  В ней даже сил уж не было томиться;
                  Ни болтовня подруг ее былых,
                  Ни ласки их - ничто не воскресило
                  В ней чувств, уже сроднившихся с могилой.


          64



                  Она своих не замечала слуг,
                  И на отца как будто не глядела,
                  Не узнавала никого вокруг
                  И ничего уж больше не хотела.
                  Беспамятство - причудливый недуг -
                  Над нею, как заклятье, тяготело.
                  И только иногда в ее глазах
                  Являлась тень сознанья, боль и страх!


          65



                  Арфиста как-то а комнату позвали;
                  Настраивал довольно долго он
                  Свой инструмент, и на него вначале
                  Был взор ее тревожный устремлен.
                  Потом, как будто прячась от печали,
                  Она уткнулась в стенку, словно стон
                  Тая. А он запел о днях далеких,
                  Когда тиранов не было жестоких.


          86



                  Такт песни отбивала по стене
                  Она устало пальцами. Но вскоре
                  Запел арфист о солнце, о весне
                  И о любви. Воспоминаний море
                  Открылось перед нею, как во сне, -
                  Вся страсть, все счастье, все смятенье горя, -
                  И хлынула из тучи смутных грез
                  Потоком горным буря горьких слез.


          67



                  Но были то не слезы облегченья:
                  Они взметнули вихрь в мозгу больном,
                  Несчастная вскочила и в смятенье,
                  На всех бросаясь в бешенстве слепом,
                  Без выкриков, без воплей, в исступленье.
                  Метаться стала в ужасе. Потом
                  Ее связать пытались, даже били,
                  Но средств ее смирить не находил".


          68



                  В ней память лишь мерцала; тяжело
                  И смутно в ней роились ощущенья;
                  Ничто ее заставить не могло
                  Взглянуть в лицо отца хоть на мгновенье.
                  Меж тем на все вокруг она светло
                  Глядела в бредовом недоуменье,
                  Но день за днем не ела, не пила
                  И, главное, ни часу не спала.


          69



                  Двенадцать дней, бессильно увядая,
                  Она томилась так - и как-то вдруг
                  Без стонов наконец душа младая
                  Ушла навек, закончив жизни круг
                  И вряд ли кто, за нею наблюдая,
                  Из нежных опечаленных подруг
                  Заметил миг, когда застыли веки
                  И взора блеск остекленел навеки.


          70



                  Так умерла она - и не одна:
                  В ней новой жизни брезжило начало,
                  Дитя греха, безгрешное, весна,
                  Которая весны не увидала
                  И в землю вновь ушла, не рождена,
                  Туда, где все, что смято, что увяло,
                  Лежит, - и тщетно свет свой небо шлет
                  На мертвый сей цветок и мертвый плод!


          71



                  Конец всему! Уж никогда отныне
                  Не прикоснутся к ней печаль и стыд,
                  Не суждено ей было, как рабыне,
                  Сносить года страданий и обид!
                  Прекрасен был, как неба купол синий,
                  Ее блаженства краткого зенит,
                  И мирно спит она во тьме могилы
                  На берегу, где отдыхать любила.


          72



                  И остров этот стал угрюм и тих:
                  Безлюдные жилища исчезают,
                  Лишь две могилы средь лугов пустых
                  Пришельцу иногда напоминают
                  О ней и об отце ее, но их
                  Никто не ищет и не замечает,
                  Лишь волны гимном траурным гремят,
                  Скорбя о ней - красавице Циклад.


          73



                  Но греческиe девушки порой
                  Ее со вздохом в песне поминают,
                  Да, коротая ночь, старик иной
                  Ее отца рассказом воскрешает:
                  Его отвагой и ее красой
                  Туманные легенды наполняет
                  О том, что мстит любовь себе самой,
                  Платя за счастье страшною ценой.


          74



                  Но бросим эту тему тем не менее.
                  Безумных я описывать боюсь,
                  По правде говоря - из опасения,
                  Что тронутым и сам я покажусь!
                  Притом весьма - капризное творение
                  Моя подруга муза; я вернусь
                  К Жуану: он, захваченный врагами,
                  Октав уж двадцать как оставлен нами.


          75



                  Изранен, "связан, скован, заточен",
                  Два дня лежал Жуан, с судьбой не споря,
                  На третий день совсем очнулся он
                  И увидал себя в открытом море.
                  Вдали синел священный Илион,
                  Но мой герой в таком был сильном горе,
                  Что Илион а видеть не хотел
                  И на сигейский мыс не поглядел.


          76



                  Над Геллеспонтом - символ гордой силы,
                  Надменно озирая острова,
                  Стоит курган бесстрашного Ахилла, -
                  Гипотеза ученых такова!
                  А рядом - неизвестная могила;
                  Кого - о том не ведает молва.
                  (Когда б герои эти живы были,
                  Они бы всех живущих перебили!)


          77



                  Равнины невозделанный простор,
                  Курганы без надгробий, без названья,
                  Вершина Иды над цепями гор
                  И берегов Скамандра очертанья;
                  Здесь обитала Слава с давних пор,
                  Здесь древности покоются преданья.
                  Но кто тревожит Илиона прах?
                  Стада овец и сонных черепах!


          78



                  Печальные селенья, кипарисы,
                  В пустынном поле - ржанье табунов;
                  Пастух, едва ль похожий на Париса,
                  Глазеет на проезжих болтунов,
                  Мечтающих о родине Улисса
                  Со школьных лет. И, набожно-суров,
                  Повсюду турок с трубкой восседает;
                  Ну, а фригийцы где? А черт их знает!


          79



                  Итак, Жуан печально созерцал,
                  Удел раба предчувствуя уныло,
                  Лазурь морскую, и уступы скал,
                  И греков горделивые могилы.
                  Вопросов он пока не задавал,
                  Его потеря крови изнурила,
                  Да и ответы стражи для него
                  Не значили бы ровно ничего.


          80



                  Он увидал товарищей по плену,
                  Артистов - итальянцев молодых;
                  Они - то рассказали откровенно
                  Подробности превратностей своих:
                  Как водится, в Сицилию на сцену
                  Спешила из Ливорно труппа их.
                  Их продал импресарио пирату -
                  И взял за это небольшую плату!


          81



                  Один из них особенно болтал;
                  Он buffo* был и buffo оставался,
                  Он искренне, сердечно хохотал
                  И беззаботным комиком держался;
                  Он распродажи пленных ожидал
                  И в шуточках веселых изощрялся,
                  Меж тем как тенор сумрачно грустил,
                  А примадонна выбилась из сил.

                  {* Певец комической оперы (итал.).}


          82



                  "Однажды ночью, - комик говорил, -
                  Макиавелли сей, наш импресарио,
                  Сигналом чей - то бриг остановил
                  У берега: Corpo di Caio Mario*!
                  Потом нас на корабль пересадил,
                  Без всякого намека на salario**;
                  Но если любит пение султан,
                  То мы легко наполним свои карман!

                  {* Буквально: тело Кая Мария; восклицание, выражающее
                  возмущение или удивление (итал.).}
                  {** Жалованье (итал.).}


          83



                  Конечно, примадонна старовата,
                  И хрипоте подвержена подчас,
                  И стала петь, пожалуй, плоховато;
                  Зато подруга тенора у нас
                  Одарена природою богато;
                  Она на карнавале прошлый раз
                  Отбила графа юного Чиконья
                  У старой принчипессы из Болоньи!


          84



                  Хорош у нас балетный персонал:
                  Пленяет всеми качествами Нини,
                  Пятьсот цехинов прошлый карнавал
                  Доставил хохотушке Пелегрини.
                  (Нетрудно столь ничтожный капитал
                  Растратить беззаботной балерине!)
                  А вот гротеска - эта бы могла
                  Очаровать я души и тела!


          85



                  Солисткам фигурантки уступают,
                  Но миленькие личики и тут
                  Невольно покупателей меняют
                  И сбыт на рынке, видимо, найдут!
                  Одна, положим, шест напоминает,
                  Хоть в ней талант я чувства признают,
                  Но с этакой фигурой где же взяться
                  Изяществу, чтоб в танцах отличаться?


          86



                  Мужчин у нас хороших нет совсем;
                  У musico* вот голос петушиный
                  (Конечно, бас дается нам не всем,
                  И есть тому особые причины),
                  Но евнухом устроиться в гарем
                  Способен сей талантливый мужчина, -
                  Хоть папа третий пол всегда ценил,
                  Но петь любимцев он не научил.

                  {* Оперный премьер (итал.).}


          87



                  У тенора - излишек аффектации,
                  А бас, как бык, рычит и завывает,
                  Не признает ни нот, ни пунктуации;
                  Хоть наша примадонна замечает
                  В нем редкое богатство интонации,
                  Однако точно так же распевает,
                  Тревожа мирный сон полей и сел.
                  Рулады исполняющий осел.


          88



                  Не позволяет сдержанность моя
                  Упоминать о собственном таланте,
                  Но вы видали чуждые края
                  И слышали вы имя Раукоканти?
                  Так знайте: Раукоканти - это я!
                  Когда вы в Луго будете, достаньте
                  Себе билет, и небом поклянусь,
                  Еще я перед вами отличусь.


          89



                  Наш баритон - заносчивый мальчишка,
                  Играет плохо, не умеет петь,
                  Но искренне уверен, хвастунишка,
                  Что мог бы в целом мире прогреметь!
                  Едва годится слабый голосишко
                  Для уличного пенья! Жаль смотреть!
                  Изображая страсть и муки ада,
                  Зубами он скрежещет без пощады!"


          90



                  Здесь Раукоканти пламенный рассказ
                  Нарушило пиратов появленье,
                  И пленники услышали приказ
                  Спуститься в трюм. Со вздохом сожаленья
                  Увидели они в последний раз
                  Под ясным небом в дымке отдаленья
                  Веселый танец ярко-голубых
                  Свободных и счастливых волн морских.


          91



                  Затем сказали им, что в Дарданеллы
                  Придет его величества фирман
                  (Без коего не обойдется дело
                  В стране богохранимой мусульман!)
                  Там закуют их прочно и умело
                  И повезут, как стаю обезьян,
                  В Константинополь, где раба на рынке
                  Купить и выбрать легче, чем ботинки!


          92



                  Когда попарно их сковали всех:
                  С мужчинами мужчин, а даму с дамой,
                  Нечетными остались, как на грех
                  (Игра судьбы капризной и упрямой),
                  Мой бедный Дон-Жуан и... (право, смех!
                  Порою шутка совместима с драмой!)
                  Цветущая красотка: мой герой
                  Прикован был к вакханке молодой!


          93



                  К несчастью, Раукоканти поместили
                  В одной упряжке с тенором: они
                  Друг друга, несомненно, не любили -
                  На сцене все враждуют искони!
                  Но эти двое дня не проводили
                  Без ярых словопрений, хоть сродни
                  Они друг другу были почему - то:
                  "Arcades ambo"*, id est** - оба плуты!

                  {* "Аркадские пастухи" (лат.).}
                  {** То есть (лат.).}


          94



                  Партнершею героя моего
                  Была красотка родом из Анконы,
                  Прекрасное, живое существо,
                  В отличном смысле слова "bella donna"*.
                  Во всех улыбках - блеск и торжество,
                  Глаза черны как уголь и бездонны,
                  И каждое движенье, каждый взгляд -
                  Залог неописуемых услад!

                  {* "Красавица" (итал.).}


          95



                  Но тщетно эти прелести взывали
                  К печальному Жуану словно мгла,
                  Ему глаза н сердце застилали
                  Тоска и боль, руки его не жгла
                  Ее рука, его не волновали
                  Прикосновенья, полные тепла,
                  Ее округлых плеч и рук прекрасных,
                  Для молодых людей всегда опасных!


          96



                  В анализ углубляться нам не след,
                  Но факт есть факт. Жуан был сердцем верен
                  Возлюбленной своей. На свете нет
                  Такой любви - уж в этом я уверен!
                  "Мечтами о снегах, - гласит поэт, -
                  Жар пламени не может быть умерен".
                  Но мой герой страдал, и мукой он
                  Был от греховных мыслей защищен.


          97



                  Здесь мог бы я увлечься описаньем,
                  Не слишком скромным. В юности моей
                  Я избегал с особенным стараньем
                  Такого искушения, ей-ей!
                  Но критика злорадным замечаньем
                  Меня тревожит якобы скорей
                  Протиснется верблюд в ушко игольное
                  Чем мой роман в семейство богомольнее!


          98



                  Но все равно - уступчив нравом я!
                  Я знаю: Смоллет, Прайор, Ариосто
                  И Фильдинг - эта славная семья -
                  Стеснялись мало, выражались просто
                  Вести войну словесную, друзья,
                  Умел и я, провозглашая тосты
                  Задорные, противников дразнить
                  И беззаботно ссоры заводить.


          99



                  Я был драчлив, - мальчишки любят драки!
                  Но ныне становлюсь миролюбив:
                  Пускай шумят и спорят забияки!
                  Пройдет ли мои успех, пока я жив,
                  Иль сохранится, как маяк во мраке,
                  Густой туман столетий победив, -
                  Шуршанье трав в полночный час унылый
                  Не прекратится над моей могилой.


          100



                  Поэты, нам известные сейчас,
                  Избранниками славы и преданья
                  Живут среди людей один лишь раз,
                  Но имени великого звучанье
                  Столетий двадцать катится до вас,
                  Как снежный ком. Чем больше расстоянье,
                  Тем больше глыба, но она всегда
                  Не что иное, как скопленье льда.


          101



                  Увы, читатель, слава номинальна,
                  И номиналы славных имена:
                  Невоскресимый прах молчит печально,
                  Ему, наверно, слава не нужна.
                  Все погибает слепо я фатально -
                  Ахилл зарыт, и Троя сожжена,
                  И будущего новые герои
                  Забудут Рим, как мы забыли Трою.


          102



                  Сметает время даже имена
                  Великих дел; могилу ждет могила.
                  Весну сменяет новая весна,
                  Века бледнеют, все теряет силы,
                  Бесчисленных надгробий имена
                  Становятся безжизненно - унылы
                  С теченьем лет, и так же, как живых,
                  Пучина смерти поглощает их.


          103



                  Нередко я вечернею порою
                  Смотрю на холм с надломленной колонной
                  И вспоминаю юношу - героя:
                  Как умер он, прекрасно вдохновленный
                  Своею славой. Как он жил борьбою
                  Равенны, благородно - возмущенной!
                  О, юный де Фуа! И он - и он
                  На скорое забвенье обречен!


          104



                  Обычно все могилу посещают,
                  Где Данта прах покоится смиренно;
                  Ее священным нимбом окружает
                  Почтенье обитателей Равенны,
                  Но будет время - память обветшает,
                  И том терцин, для нас еще священный,
                  Утонет в Лете, где погребены
                  Певцы для нас безгласной старины


          105



                  Все памятники кровью освящаются,
                  Но скоро человеческая грязь
                  К ним пристает - и чернь уж их чуждается.
                  Над собственною мерзостью глумясь!
                  Ищейки за трофеями гоняются
                  В болоте крови. Славы напилась
                  Земля на славу, и ее трофеи
                  Видений ада Дантова страшнее!


          106



                  Но барды есть! Конечно, слава - дым,
                  Хоть люди любят запах фимиама:
                  Неукротимым склонностям таким
                  Поют хвалы и воздвигают храмы.
                  Воюют волны с берегом крутым
                  И в пену превращаются упрямо.
                  Так наши мысли, страсти и грехи,
                  Сгорев, преображаются в стихи.


          107



                  Но если вы немало испытали
                  Сомнений, приключений и страстей,
                  Тревоги и превратности познали
                  И разгадали с горечью людей,
                  И если вы способны все печали
                  Изобразить в стихах, как чародей, -
                  То все же не касайтесь этой темы;
                  Пускай уж мир лишается поэмы!


          108



                  О вы, чулки небесной синевы,
                  Пред кем дрожит несмелый литератор,
                  Поэма погибает, если вы
                  Не огласите ваше "imprimatur"*.
                  В обертку превратит ее, увы,
                  Парнасской славы бойкий арендатор!
                  Ах, буду ль я обласкан невзначай
                  И приглашен на ваш Кастальский чай?

                  {* Разрешение к печати; буквально:
                  "Да будет напечатано" (лат.).}


          109



                  А разве "львом" я быть не в силах боле?
                  Домашним бардом, баловнем балов?
                  Как Йорика скворец, томясь в неволе,
                  Вздыхаю я, что жребия мой суров;
                  Как Вордсворт, я взропщу о грустной доле
                  Моих никем не читанных стихов;
                  Воскликну я: "Лишились вкуса все вы!"
                  Что слава? Лотерея старой девы!


          110



                  Глубокой, темной, дивной синевой
                  Нас небеса ласкают благосклонно -
                  Как синие чулки, чей ум живой
                  Блистает в центре каждого салона!
                  Клянусь моей беспечной головой,
                  Подвязки я видал того же тона
                  На левых икрах знатных англичан;
                  Подвязки эти - власти талисман!


          111



                  За то, что вы, небесные созданья,
                  Читаете поэмы и стишки,
                  Я опровергну глупое преданье,
                  Что носите вы синие чулки!
                  Не всякую натуру портит знанье,
                  Не все богини нравом столь жестки:
                  Одна весьма ученая девица
                  Прекрасна и... глупа, как голубица.


          112



                  Скиталец мудрый Гумбольдт, говорят
                  (Когда и где - потомству неизвестно),
                  Придумал небывалый аппарат
                  Для измеренья синевы небесной
                  И плотности ее. Я буду рад
                  Измерить - это очень интересно -
                  Вас, о миледи Дафна, ибо вы
                  Слывете совершенством синевы!


          113



                  Но возвращаюсь к нашему рассказу.
                  В Константинополь пленников привез
                  Пиратский бриг. На якорь стал он сразу.
                  Ему местечко в гавани нашлось.
                  Чумы, холеры и другой заразы
                  В столицу он как будто не занес,
                  Доставив на большой стамбульский рынок
                  Черкешенок, славянок и грузинок.


          114



                  Иных ценили дорого: одна
                  Черкешенка, с ручательством бесспорным
                  Невинности, была оценена
                  В пятнадцать сотен долларов. Проворно
                  Ей цену набавляли, и цена
                  Росла; купец накидывал упорно,
                  Входя в азарт, пока не угадал,
                  Что сам султан девицу покупал.


          115



                  Двенадцать негритянок помоложе
                  Довольно высоко ценились тут.
                  Увы, освобожденных чернокожих,
                  На горе Уилберфорсу продают,
                  Притом теперь значительно дороже!
                  (С пороком воевать - напрасный труд!
                  Порок больших расходов не боится.
                  А добродетель чахнет - и скупится!)


          116



                  У каждого особая судьба:
                  Кого купил паша, кого - евреи,
                  Кто примирился с участью раба,
                  Кто утвердился в должности лакея,
                  А женщины - ведь женщина слаба -
                  Надеялись достаться поскорее
                  Нестарому визирю и мечтать
                  Его женой или рабыней стать!


          117



                  Но позже все подробно расскажу я,
                  Все приключенья точно передам.
                  Пока перо на время отложу я;
                  Глава длинна, я понимаю сам;
                  Я сам на многословье негодую,
                  Но докучаю вежливым друзьям.
                  Теперь пора: оставим Дон-Жуана,
                  Как Оссиан, "до пятого дуана".


          ПЕСНЬ ПЯТАЯ



          1



                  Когда прелестно и медоточиво
                  Поют поэты о любви своей
                  И спаривают рифмы прихотливо,
                  Как лентами Киприда - голубей, -
                  Не спорю я, они красноречивы;
                  Но чем творенье лучше, тем вредней:
                  Назон и сам Петрарка, без сомнений,
                  Ввели в соблазн десятки поколений.


          2



                  Но я и не хочу изображать
                  Любовные дела в приятном свете,
                  Я буду строго факты излагать,
                  Имея поучение в предмете;
                  Моралью буду я опровергать
                  Мечты и страсти пагубные эти,
                  И (только бы не выдал мой Пегас!)
                  Я критиков порадую не раз.


          3



                  Реки морской живые берега,
                  Дворцами испещренные богато,
                  Софии купол, гордые снега
                  Олимпа, и военные фрегаты,
                  И рощи кипарисов, и луга -
                  Я эти страны пел уже когда - то:
                  Они уже пленяли, не таю,
                  Пленительную Мэри Монтегю.


          4



                  Ax, я пристрастен к имени "Мария"!
                  Мне был когда - то дорог этот звук;
                  Я снова вижу дали золотые
                  В тумане элегических разлук,
                  Оно живит мои мечты былые,
                  Оно меня печалит, милый друг, -
                  А я пишу рассказ весьма холодный,
                  От всяческой патетики свободный.


          5



                  Играли волны, ветер пробегал,
                  Торжественно вдали синели горы,
                  От Азии Европу отделял
                  Поток могучий пенного Босфора,
                  И открывалась за грядою скал
                  Седая даль эвксинского простора
                  И злой прибой. Из всех морских пучин
                  Опаснейшая - все - таки Эвксин!


          6



                  Стояла осень; ночи нарастают
                  В такую пору и темнеют дни,
                  И беспощадно Парки обрывают
                  Рыбачьи жизни. О, не мы одни,
                  Когда нас буря в море настигает,
                  Исправиться клянемся искони!
                  Но мертвый клятвы выполнить не в силах"
                  А спасшийся, глядишь, - и позабыл их.


          7



                  На рынке было множество рабов
                  Различных наций. Сумрачно стояли
                  Продрогшие бедняги у столбов,
                  Друзей, родных, свободу вспоминали,
                  Кляли свой плен со скрежетом зубов,
                  Лишь негры, как философы, молчали
                  И огорчались меньше всех других:
                  Семь шкур уже не раз спускали с них -


          8



                  Мой Дон-Жуан, по молодости лет,
                  Превратности встречать бы должен смело,
                  Но грустно он глядел на белый свет
                  И смахивал слезинки то и дело.
                  Он ослабел от раны, спору нет,
                  А может быть, душа его болела:
                  Объятья милой на ярмо раба
                  Сменить - едва ль завидная судьба!


          9



                  Такое бы и стоика сломало,
                  А он держался твердо как - никак,
                  И вся его осанка подтверждала,
                  Что он и дворянин и не бедняк.
                  Притом его одежда привлекала
                  Барышников и попросту зевак:
                  Прикидывали опытные люди,
                  Что выкуп за него хороший будет.


          10



                  Итак, базар невольничий пестрел
                  То белыми, то черными телами,
                  И, выбирая кто и что хотел,
                  Купцы как будто рылись в старом хламе.
                  Герой мой молча в сторону смотрел,
                  Но тут мужчина с серыми глазами,
                  Лет тридцати, еще в расцвете сил,
                  Его вниманье - вдруг остановил.


          11



                  Имел он статный рост и крупный нос,
                  Румянец свежий при отличной коже,
                  Красивый отблеск вьющихся волос,
                  Хороший лоб, и рот, и зубы тоже.
                  Он, видимо, немало перенес
                  И ранен был, но не утратил все же
                  Того sang-froid*, с которым истый бритт
                  Бесстрастно на вселенную глядит.

                  {* Хладнокровие (франц.).}


          12



                  Он тоже сразу обратил вниманье
                  На юношу, прекрасного собой,
                  И, ощутив подобье состраданья,
                  Чужой тотчас же занялся судьбой.
                  Он пригляделся к этому созданью,
                  Еще не искушенному борьбой,
                  И угадал живых страстей кипенье
                  И полнее отсутствие терпенья.


          13



                  "Послушайте-ка, юноша! Сейчас
                  В толпе рабов, несчастной и презренной,
                  Куда судьба забросила и нас, -
                  Одни лишь мы, пожалуй, джентльмены!
                  А потому в такой опасный час
                  Должны мы быть знакомы непременно.
                  Я буду вам полезен, может быть.
                  Вы кто по крови, я хотел спросить?"


          14



                  Жуан сказал: "Испанец!" Тот ответил:
                  "Я так и знал, что вы не жалкий грек, -
                  Ваш гордый взгляд я сразу же заметил.
                  Что ж! На фортуну жаловаться грех,
                  Причудница играет всем на свете:
                  Сейчас - удар, а через час - успех.
                  Она со мной не лучше поступила,
                  Но, признаюсь, меня не удивила!"


          15



                  Простите, сэр, - Жуан его спросил, -
                  Что привело вас в это состоянье?"
                  "Шесть турок, цепь и превосходство сил!"
                  "Простите мне нескромное желанье
                  Узнать, откуда вы?" - "О, я служил
                  В войсках у русских: получил заданье
                  Суворова взять Видин, а взамен,
                  Как видите, был взят врагами в плен".


          16



                  "А есть у вас друзья?" - "Помилуй бог!
                  Они меня покамест не тревожат!
                  Ну вот, я рассказал вам все, что мог,
                  Теперь и вы расскажете, быть может?"
                  "Увы, исполнен горестных тревог
                  Рассказ мой долгий! Боль мне сердце гложет!"
                  "Тогда молчите: горестный рассказ,
                  Коль долог он, печальней во сто раз.


          17



                  Не падайте же духом! В ваши годы
                  Фортуна, как любовница, мила;
                  Взвалить на вас все беды и невзгоды
                  Она никак надолго не могла.
                  Нельзя сердиться на закон природы;
                  Превратны наши судьбы и дела!
                  Смиримся же; таков рассудка голос:
                  Серпа желаньям не перечит колос!"


          18



                  "О, я грущу не о судьбе своей! -
                  Вздохнул Жуан. - Я плачу о любимой!"
                  И в темной глубине его очей
                  Блеснула боль тоски неутолимой.
                  "О, как сильна печаль души моей!
                  О, как жесток мой рок неумолимый!
                  Я перенес такое, видит бог,
                  Чего никто бы вынести не мог!


          19



                  Я страшную утрату испытал!.."
                  И он умолк, расплакаться не смея.
                  "Я так и думал, - друг его скачал, -
                  Что ваш печальный случай связан с нею:
                  Я тоже слезы лил и трепетал,
                  А посему сочувствовать умею.
                  Одна моя супруга умерла,
                  Другая убежала, в чем была.


          20



                  А третья..." - "Как, - Жуан воскликнул, -
                  третья?
                  Вы в тридцать лет имели уж троих?"
                  "А много ли для нашего столетья?
                  Ведь только две, как видите, в живых!
                  Притом успел сердечно пожалеть я
                  И осчастливить каждую из них!"
                  "Ну, третья что ж? Она сбежала тоже?"
                  "Нет, тут уж я сбежал, прости мне боже!"


          21



                  "Вы хладнокровны, сэр!" - сказал Жуан.
                  "А как же! - Англичанин усмехнулся. -
                  Вначале всех нас манит океан,
                  Но кто потом на берег не вернулся?
                  Я знал восторгов сладостный обман,
                  Но от него я вовремя очнулся.
                  Былых иллюзий я не узнаю -
                  Они, как змеи, сняли чешую.


          23



                  Согласен я, что чешуя другая
                  Бывает и пестрен, но каждый раз
                  Она сползает, медленно линяя,
                  И новая уже ласкает глаз.
                  Сперва любовь нас ловит, ослепляя,
                  Но не одна любовь прельщает нас;
                  Злопамятство, упрямство, жажда славы -
                  Приманок много для любого нрава".


          23



                  Жуан вздохнул: "Вы правы, может быть:
                  Но умные слова и размышленья
                  Не в силах нашу долю изменить!"
                  "Нет, юный друг мой, я иного мненья.
                  Оказал британец, - нужно находить
                  Осмысленную цель в любом явленье;
                  Нас обучает рабства тяжкий гнет,
                  Как исполнять честнее роль господ!"


          24



                  Жуан вздохнул: "Увы! Я все усвоил
                  И выдержать экзамен был бы рад!"
                  "Ну что ж! - его британец успокоил. -
                  Изменчива фортуна, говорят:
                  Вполне "возможно, что еще с лихвою
                  Нас боги через год вознаградят.
                  Мне только надоел ярлык на шее,
                  И я 6 хотел быть проданным скорее!


          25



                  Сейчас, конечно, нам не повезло,
                  Но в этом и возможность улучшенья;
                  Мы все рабы, коли на то пошло, -
                  Рабы страстей, капризов, наслажденья.
                  Со временем душевное тепло
                  И доброта в нас гибнут, к сожаленью.
                  Искусство жить, коль правду вам оказать,
                  В том, чтоб о наших ближних не страдать".


          26



                  Меж тем старик, на вид немного странный,
                  Из тех, кого прозвали "третий пол",
                  Разглядывая пристально Жуана,
                  К приятелям вплотную подошел.
                  Так на чужих коней глядят цыганы,
                  Портной - на ткани, на овцу - орел,
                  Служители тюрьмы - на арестанта,
                  На деньги - ростовщик, на женщин - франты.


          27



                  Нет, на рабов глядят еще смелей!
                  Себе подобных покупать отрадно.
                  Но если приглядеться почестней -
                  И Власть, и Красота до денег жадны
                  И нет непродающихся людей:
                  Наличный счет - хозяин беспощадный!
                  Всяк получает за своя грешки -
                  Иной короны, а иной пинки.


          28



                  Но евнух их рассматривал недаром
                  И, наконец, прицениваться стал
                  Барышник торговался с истым жаром,
                  Божился, клялся, в сторону плевал
                  И цену набивал своим товарам,
                  Как будто бы скотину продавал.
                  Процесс торговли далеко не всякий
                  Сумел бы отличить от буйной драки.


          29



                  Но скоро крики перешли в ворчанье,
                  И спорщики достали кошельки,
                  И серебра приятное журчанье
                  Плеснуло звоном на ладонь руки.
                  Монеты были разного названья,
                  И долго их считали старики.
                  И вот, закончив сделку аккуратно,
                  Купец ушел - обедать, вероятно.


          30



                  Не знаю, как и сколько кушал он
                  И каково его пищеваренье,
                  Я думаю, он мог бы быть смущен,
                  Продав себе подобных Без сомненья,
                  Любой из нас бывает удручен,
                  Когда в желудке чувствует стесненье,
                  Пожалуй, это самый худший час
                  Из всех, какими сутки мучат нас!


          31



                  Вольтер не соглашается со мною:
                  Он заявляет, что его Кандид,
                  Покушав, примиряется с судьбою
                  И на людей по-новому глядит.
                  Но кто не пьян и не рожден свиньею -
                  Того пищеваренье тяготит,
                  В том крови учащенное биенье
                  Рождает боль, тревогу и сомненья.


          32



                  И правильно сказал Филиппов сын,
                  Великий Александр, что акт питанья,
                  Над коим человек не господин,
                  В нас укрепляет смертности сознанье.
                  Духовностью гордиться нет причин,
                  Когда рождают радость и страданье
                  Какой - то суп, говядины кусок -
                  Желудочный в конечном счете сок!


          33



                  На той неделе - в пятницу как раз -
                  Я собирался выйти на прогулку.
                  Я шляпу взял. Уж был девятый час.
                  Вдруг за окном раскатисто и гулко
                  Раздался выстрел. Выбежав тотчас,
                  Я тут же, в двух шагах от переулка,
                  Равенны коменданта увидал,
                  Убитого, наверно, наповал.


          34



                  Пять пуль его, беднягу, уложили;
                  За что - теперь уж поздно толковать!
                  Я слуг позвал. Они его втащили
                  Ко мне и положили на кровать.
                  Но я напрасно не щадил усилий:
                  Убитый начинал уж остывать.
                  Жизнь кончилась довольно глупой дракой
                  С каким - то итальянским забиякой!


          35



                  Я знал его при жизни и глядел
                  В раздумье на лицо его немое:
                  Я видывал десятки мертвых тел,
                  Но не встречал подобного покоя.
                  Он словно бы заснул, устав от дел,
                  С закинутою навзничь головою.
                  И мне казалась бледность мертвеца
                  Лишь бледностью усталого лица.


          36



                  "Так это смерть? Но что ж она такое?
                  Скажи мне!" Он молчит! "Ответь!" Молчит!
                  Еще вчера он выглядел героем,
                  Имел хороший вид и аппетит,
                  Его команды слово громовое
                  В ушах солдата все еще звучит, -
                  А завтра он предстанет батальонам
                  При гуле барабанов похоронном!


          37



                  Вот на него внимательно глядят
                  Те, кто еще вчера его боялся;
                  Они еще поверить не хотят,
                  Что командир от власти отказался.
                  Хороший офицер, храбрец и хват,
                  За Бонапарта смело он сражался,
                  И вот на грязной улице убит
                  И, словно бык зарезанный, лежит.


          38



                  Былые затянувшиеся раны
                  И кровь его последних, свежих ран
                  На мертвом теле выглядели странно, -
                  Я все стоял, раздумьем обуян.
                  До самой смерти я не перестану
                  Допрашивать усопших! Но туман
                  Непроницаем, неподвижно - серый, -
                  И для сомнений наших, и для веры.


          39



                  Выл человек, и нет его - смотри!
                  Что жизненный процесс остановило?
                  Какого - то свинца кусочка три.
                  Вода, земля, огонь, любая сила -
                  Все разуму подвластно! Мы - цари!
                  Не плохо нас природа защитила:
                  Любое вещество не то что в час -
                  В одно мгновенье истребляет нас.


          40



                  Но где ж мои герои? Евнух черный
                  Их погрузил в каик, уселся сам,
                  Гребцы взмахнули веслами проворно,
                  И лодка полетела по волнам.
                  Как узники, бесчувственно - покорны,
                  Друзья молчали. Негр велел гребцам
                  Причалить у стены глухой и сонной,
                  Рядами кипарисов осененной.


          41



                  Угрюмый негр в калитку постучал,
                  Железная калитка отворилась,
                  Он дал им знак идти я зашагал.
                  Тропинка чуть заметная змеилась
                  Сквозь заросли густые. Негр молчал.
                  Ночная мгла давно уже спустилась,
                  И по такому странному пути
                  Лишь ощупью могли они идти.


          42



                  Для чащи экзотических растении -
                  Жасминов, лавров, пальм et cetera -
                  Я мог бы вам придумать тьму сравнений;
                  Но нынче много этого добра
                  Разводят в парниках своих творении
                  Поставщики базара и двора, -
                  А все затем, что одному поэту
                  Пришла причуда странствовать по свету!


          43



                  И вот в глубокой мгле и тишине
                  Возникла мысль у моего героя
                  (Она могла прийти и вам и мне!):
                  "Старик, наверно, слаб, а нас - то двое!
                  Мы можем безнаказанно вполне
                  Освободиться от его конвоя..."
                  "Пристукнем негра!" - другу он шепнул
                  И даже руку было протянул.


          44



                  "Да, - отвечал британец, - а потом?
                  Подумайте: ведь если вас поймают,
                  Нас освежуют попросту живьем!
                  Варфоломея участь не прельщает
                  Меня ни в коей мере. И притом
                  Я голоден. Желудок мой страдает,
                  И за бифштекс охотно, как Исав,
                  Я откажусь от первородных прав.


          45



                  Мы, верно, очень близко от жилья -
                  Старик идет спокойно и бесстрастно;
                  Он знает, что вокруг - его друзья
                  И что тропинка эта безопасна!
                  Догадка подтверждается моя:
                  Вы видите на небе отблеск красный?
                  Мы повернули вправо наконец.
                  Черт побери! Смотрите-ка - дворец!"


          46



                  И в самом деле - ярко освещенный,
                  Глазам моих друзей предстал дворец,
                  Причудливый, цветистый, золоченый,
                  Безвкусицы турецкой образец.
                  Родник искусств Эллады угнетенной
                  В чужих руках, увы, иссяк вконец:
                  Раскраска вилл на берегу Бесфора
                  Напоминает ширмы или шторы!


          47



                  Подливок и пилава аромат
                  Их оживлял по мере приближенья.
                  Хорошему жаркому всякий рад,
                  И моего героя настроенье
                  Исправилось. Участливый собрат
                  Ему шепнул: "Оставьте все сомненья!
                  Поужинаем плотно, а потом
                  О вылазке подумаем вдвоем!"


          48



                  Тот действует на чувство, тот - на страсти,
                  Порою даже доводы умны,
                  Иному нужен кнут, иному - сласти,
                  Иному даже правила нужны;
                  Но я чужой не подчиняюсь власти:
                  Рассудку рассужденья не страшны!
                  К тому же и ораторы, признаться,
                  Никак не могут кратко выражаться.


          49



                  Но я не собираюсь отрицать,
                  Что сила слова, красоты и лести,
                  Как сила денег, может возбуждать
                  Все чувства - от предательства до чести.
                  Но что способно так объединять
                  Все ощущенья радостные вместе,
                  Как звонкий гонг, который в должный час
                  К принятью пищи приглашает нас?


          50



                  У турок для обеденного часа
                  Ни гонга, ни звонков, понятно, нет,
                  Поклоны слуг по правилам танцкласса
                  Не возвещают, что несут обед,
                  Но, чуя запах жареного мяса,
                  Жуан и друг его узрели свет
                  И сразу огляделись деловито
                  В пророческом экстазе аппетита.


          51



                  Итак, пока решив не бунтовать,
                  Они за негром поспешили смело.
                  Не знал он, что недавно, так сказать,
                  На волоске судьба его висела.
                  Он им велел немного подождать;
                  Большая дверь на петлях заскрипела,
                  И взору их торжественно предстал
                  Во всем восточном блеске пышный зал.


          52



                  Я был когда - то мастер описаний,
                  Но в наши дни - увы! - любой болван
                  Отягощает публики вниманье
                  Красотами природы жарких стран.
                  Ему - восторг, издателю - страданье,
                  Природе ж все равно, в какой роман,
                  Путеводитель, стансы и сонеты
                  Ее вгоняют чахлые поэты.


          53



                  Халатами пестрел огромный зал.
                  Кто занят был беседою с друзьями,
                  Кто собственное платье созерцал,
                  Кто попросту размахивал руками,
                  Кто трубку драгоценную сосал
                  И любовался дыма завитками,
                  Кто в шахматы играл, а кто зевал,
                  А кто стаканчик рома допивал.


          54



                  На евнуха и купленную пару
                  Гяуров поглядели стороной
                  Гулявшие как будто по бульвару
                  Беспечные лентяи. Так иной,
                  Рассеянно блуждая по базару,
                  Увидя жеребца, его ценой
                  Рассеянно займется на мгновенье,
                  Не придавая этому значенья.


          55



                  Они, однако, миновали зал
                  И много комнат маленьких и странных.
                  В одной из них печально бормотал
                  Фонтан, забытый в сумерках туманных
                  И женский взор внимательный блистал
                  Из-за дверей узорно - филигранных,
                  Настойчиво допрашивая тьму:
                  Кого ведут" Куда? И почему?


          56



                  Роскошные, но тусклые лампады
                  Над арками причудливых дверей
                  Неясно освещали анфилады
                  Высоких золоченых галерей
                  В вечерний час для сердца и для взгляда
                  Нет ничего грустней и тяжелей,
                  Чем пышного безлюдного покоя
                  Молчанье неподвижно - роковое.


          57



                  Кому бывать случалось одному
                  В лесу, в толпе, в пустыне, в океане -
                  В великом одиночестве, - тому
                  Понятно все его очарованье.
                  Но кто знавал немую полутьму
                  Пустых, огромных, величавых зданий,
                  Тот знает, что на камне хладных плит
                  Походка смерти явственно звучит.


          58



                  Спокойный час домашнего досуга,
                  Вино, закуска, славный аппетит,
                  Камин и книга, друг или подруга -
                  Вот все, чем англичанин дорожит;
                  В осенний вечер от такого круга
                  И рампы блеск его не отвратит.
                  Но я по вечерам в пустынном зале
                  Брожу один и предаюсь печали!


          59



                  Великое творя, мы подтверждаем
                  Ничтожество свое: огромный храм
                  Стоит века, но зодчих мы не знаем,
                  Бессмертным воскуряя фимиам
                  Гробницы мы и домы воздвигаем
                  Вотще с тех пор, как согрешил Адам,
                  И оставляем все - таки преданье
                  О Вавилонской башне без вниманья!


          60



                  Нас Вавилон пленяет до сих пор:
                  Там роскошь небывалая дарила.
                  Там царь варев Навуходоносор
                  Травой питался, Святость Даниила
                  Там усмиряла львов, умильный взор
                  Там на Пирама Фисба обратила;
                  Там, совершая громкие дела,
                  Семирамида славная жила!


          61



                  Историки царицу упрекали
                  В неблаговидной нежности к коню.
                  Конечно, чудеса всегда бывали,
                  Но все же я историков виню;
                  Не конюха ль они предполагали?
                  Пресечь ошибку надо на корню.
                  А впрочем, прихоти не знают меры
                  Любовь впадает в ереси, как вера!


          62



                  Скептические люди в наши дни
                  Твердят упрямо, но довольно вяло,
                  Что это все побасенки одни,
                  Что Вавилона вовсе не бывало.
                  Евреям верить не хотят они,
                  Но им евреи тоже верят мало.
                  Однако ведь нашел же Клавдий Рич
                  На месте Вавилона свой кирпич!


          63




                  Прекрасными и краткими стихами
                  Гораций хорошо изобразил,
                  Что строящие забывают сами
                  О беспощадной близости могил.
                  Мы все идем различными путями,
                  Но цель одну нам рок определил:
                  Что "at sepulchri immemor struts domos"* -
                  Могила ожидает за углом нас!

                  {* "И, забыв о могиле, строишь дома" (лат.).}


          64



                  Но вот они пришли в покой пустынный,
                  Дивясь его роскошной пестроте.
                  Казалось, ткани, вазы и картины
                  Соперничали в редкой красоте;
                  Все, чем искусство тешит господина,
                  Покорное причуде и мечте,
                  Все было здесь - самой природы сила
                  Здесь ремесла искусству уступила.


          65



                  Здесь было все, что смертному дано:
                  Диваны драгоценные такие,
                  Что сесть на них, казалось бы, грешно;
                  Ковры необычайно дорогие,
                  Сверкавшие, как сказочное дно,
                  Где ярко блещут рыбки золотые;
                  Чтоб чудную их ткань не повредить,
                  По ним бы надо плыть, а не ходить.


          66



                  Сапог ступать не смел и не хотел
                  На эти звезды, луны и растенья,
                  Но равнодушный евнух не глядел
                  На роскошь, причинявшую волненье
                  Моим друзьям. Он молча повертел
                  Какой - то ключик в темном углубленье
                  И, дверцу потянув что было сил,
                  Глубокий шкаф пред ними отворил.


          67



                  И в глубине явилось их очам
                  Роскошное скопленье одеяний,
                  Какие, сообразно должностям
                  И положенью, носят мусульмане.
                  Отличный гардероб, скажу я вам, -
                  Великолепный выбор пестрых тканей:
                  Но негр вопрос заранее решил
                  И перед бриттом платье положил.


          68



                  Тот мог и облачиться и обуться:
                  Он получил роскошные штаны,
                  Которые не лопнут, не протрутся
                  Из-за своей восточной ширины,
                  И туфли, в коих трудно не споткнуться;
                  Кафтан, кинжал значительной цены -
                  Все прелести надменного эфенди,
                  Турецкого изысканного денди!


          69



                  Пока он эти вещи надевал,
                  Его приятель новый, негр Баба,
                  Обоим намекал и пояснял,
                  Что в Турцию их привела судьба;
                  Что тот, кто упираться бы не стал,
                  Мог избежать бы участи раба,
                  Себе открыв дорогу к процветанью
                  При помощи обряда обрезанья!


          70



                  Он намекнул, что был бы очень рад
                  Их видеть правоверными. Понятно,
                  Их не заставят совершить обряд;
                  Но прозелиты, очень вероятно,
                  Высоких удостоятся наград.
                  В ответ британец молвил деликатно,
                  Что чтит он сам, как все мы чтить должны,
                  Обычаи столь праведной страны.


          71



                  "Подобное решенье, - он сказал, -
                  Серьезно, и его обдумать надо.
                  Я, впрочем, никогда не порицал
                  Столь древнего почтенного обряда,
                  И, может быть..." Но тут его прервал
                  Жуан, метавший пламенные взгляды;
                  "Нет, нет! Уж за себя я постою!
                  Скорей отрежут голову мою!


          72



                  Я сам отрежу тысячи голов..."
                  "Позвольте мне, - заметил англичанин, -
                  Хотя бы досказать десяток слов:
                  Сэр, добрый ваш совет немного странен,
                  Однако я принять его готов...
                  Но в данный миг мой разум затуманен;
                  Поужинав, я обещаю вам,
                  Что свой ответ немедля передам!"


          73



                  Затем спокойно негр неторопливый
                  Перед Жуаном платье положил,
                  Достойное принцессы, но строптивый
                  Жуан не склонен к маскараду был.
                  Ногою христианской, горделивой
                  Он сей наряд с презреньем отстранил.
                  Когда же негр велел поторопиться,
                  Он отвечал: "Старик! Я не девица!"


          74



                  "Что ты такое - мне заботы нет! -
                  Сказал Баба. - Ты делай, что велю я!"
                  "Но наконец, - Жуан ему в ответ, -
                  Зачем ломать комедию пустую?"
                  "Вопросы задавать тебе не след, -
                  Заметил негр, - однако намекну я:
                  Все постепенно разъяснится, но
                  Мне попусту болтать запрещено".


          75



                  "Нет! - возразил Жуан. - Для пустяка
                  Одеждою не посрамлю я пола!
                  Я докажу, сильна моя рука!"
                  "Эх, - молвил негр, - вот нрав какой тяжелый!
                  Ну, не дури, послушай старика!
                  А то конец ведь будет невеселый:
                  Таких я кликну молодцов сюда,
                  Что станешь ты бесполым навсегда.


          76



                  Тебе костюм я лучший предложил;
                  Конечно, женский, но тому причина
                  Особая, как я и объяснил".
                  "Но, - возразил Жуан, - ведь я мужчина,
                  И отроду я юбок не носил!
                  Куда мне к черту эта паутина!"
                  (Он молвил эти дерзкие слова
                  Про лучшие на свете кружева.)


          77



                  Он все же взял, ругаясь я вздыхая,
                  Предметы, незнакомые для нас:
                  Шальвары, шали - я всего не знаю;
                  Ну, словом, - всякий бархат и атлас.
                  Но с непривычки, юбку надевая,
                  Запутался или, точней, увяз.
                  (Для рифмы я поставил слово это;
                  Она тиранит каждого поэта!)


          78



                  Увяз он, несомненно, потому,
                  Что с юбками имел он дела мало,
                  И это обстоятельство ему
                  Поспешно одеваться помешало.
                  Но негр помог герою моему:
                  Поправил шаль, одернул покрывало,
                  Потом, шагов на десять отступив,
                  Решил, что сей наряд весьма красив!


          79



                  Еще одно возникло затрудненье -
                  Что волосы Жуана не длинны;
                  Но негр ему принес в одно мгновенье
                  На выбор косы разной толщины,
                  Затем ему велел для соблюденья
                  Ансамбля расчесать их, как должны
                  То делать девы, ниткою жемчужной
                  Их перевить и умастить, как нужно.


          80



                  И, облаченный в женственный наряд,
                  При помощи подстрижки и подкраски
                  Он стал почти что девушкой на взгляд.
                  "Да это превращенье словно в сказке! -
                  Вскричал Баба. - Отличный маскарад!
                  Теперь я проведу вас без опаски!"
                  В ладони он ударил, и пришли
                  Четыре негра как из-под земли.


          81



                  "Отныне, сэр, извольте удалиться;
                  Поужинать вам слуги подадут,
                  А эта христианская девица
                  Последует за мною. Как, и тут
                  Упрямство? Сэр, чего она боится?
                  Не на съеденье львам ее ведут;
                  Мы во дворце, где правоверных око
                  Провидит кущи райские пророка!


          82



                  Они тебе не станут делать зла!.."
                  Жуан ответил: "Радуюсь за них!
                  Моя рука довольно тяжела,
                  Хотя на вид, быть может, я и тих.
                  Куда бы нас игра ни завела,
                  Я не боюсь обидчиков моих,
                  А тех, кто оскорбит мое обличье,
                  Я научу и чести и приличью!"


          83



                  "Молчи, тупица! - негр ему сказал. -
                  Иди за мной скорее, бога ради!"
                  С улыбкой англичанин созерцал
                  Красавицу в причудливом наряде.
                  "Счастливый путь! Я, кажется, попал
                  В магический дворец к Шехеразаде
                  Сей черный повелитель тайных сил
                  Нас в девушку и турка обратил!"


          84



                  "Как следует покушать вам желаю, -
                  Сказал Жуан, - и весело пожить!"
                  "Мне жаль, - британец молвил, - не скрываю,
                  Вас потерять из виду. Может быть,
                  Мы встретимся! Прощайте, дорогая;
                  Желаю вам невинность сохранить!"
                  "Ну, ну, - баском ответила красавица, -
                  Со мною сам султан - и тот не справится!"


          85



                  Итак, они расстались. Мой герой
                  Пошел за негром. Эхо трепетало
                  На мраморных полах в тиши ночной,
                  На темных сводах золото блистало;
                  И вот вдали причудливой стеной
                  Возникла тень гигантского портала,
                  И фимиама сладостный туман
                  Повеял им навстречу, как дурман.


          86



                  Литые двери бронзы золоченой
                  Являли взору множество картин:
                  Там разгорался бой ожесточенный
                  Меж конниками яростных дружин,
                  Там преклонял колена побежденный,
                  Как в дни, когда великий Константин
                  К себе пересадивший славу Рима,
                  Еще держал бразды неоспоримо.


          87



                  Могучее величье пирамид
                  Напоминали взору двери эти,
                  А по бокам - ужасные на вид,
                  Уродливей всего, что есть на свете, -
                  Два карлика сидели. Как гранит,
                  Над ними двери высились. Заметьте,
                  Величье выражается во всем -
                  В гвоздях и петлях; гвоздь вопроса в том!


          88



                  Лишь только подойдя вплотную, вы
                  Испуганно отшатывались. Боже!
                  Какие губы мертвой синевы!
                  Какой оттенок черно - серой кожи!
                  Какая форма страшной головы!
                  Какие злые, мерзостные рожи!
                  Чудовища чудовищной цены;
                  Они владыке каждому нужны!


          89



                  Они еще к тому же были немы,
                  Но совершали грозные дела:
                  Хранить и отворять врата гарема
                  Их страшная обязанность была.
                  Они же разрешали все проблемы
                  Искорененья дерзостного зла -
                  В их длинных пальцах быстрая веревка
                  Виновных успокаивала ловко.


          90



                  Им евнух подал знак без лишних слов,
                  И дверь тяжелую они открыли,
                  Но иглы их безжалостных зрачков
                  И негра и Жуана просверлили,
                  И хоть герой наш был из смельчаков,
                  Но чувства в нем от ужаса застыли,
                  Когда холодный, скользкий, злобный взгляд
                  В него впивался, как змеиный яд.


          91



                  Баба его успел предостеречь:
                  "Сдержи себя, своей же пользы ради.
                  Иди за мной, не расправляя плеч,
                  И не держись, как будто на параде
                  Остерегайся взоры их привлечь,
                  Умей держаться в девичьем наряде -
                  Иди ленивее, гляди нежней,
                  А главное - веди себя скромней!


          92



                  Глаза у них опаснее, чем шило;
                  Не приведи их боже твой наряд
                  Насквозь увидеть; никакие силы
                  Тебя - да и меня! - не защитят!
                  Босфор весьма надежная могила,
                  И до рассвета нас с тобой казнят -
                  Зашьют в мешок, и, с волнами не споря,
                  Отправимся мы в Мраморное море!"


          93



                  Жуана эти бодрые слова
                  Смирили - и покорно, в самом деле,
                  Вошел он в зал, где у него едва
                  От роскоши глаза не заболели:
                  Разбросанные всюду как трава,
                  Несметные сокровища блестели
                  В таком обилье пышной пестроты,
                  Что затмевали сказки и мечты!


          94



                  Богатства блеск и вкуса недостаток
                  Обычны для Востока, но - увы! -
                  Я западных дворцов видал с десяток,
                  И все они, признаться, таковы!
                  На всем какой-то фальши отпечаток:
                  Картины плохи, статуи мертвы
                  Но грубую дешевую работу
                  Обильно искупает позолота.


          95



                  В подушках утопая, как в цветах,
                  Под пологом раскинувшись лениво,
                  С улыбкой самовластья на устах
                  Лежала дама. Евнух торопливо,
                  Не поднимая глаз, повергся в прах
                  И потянул Жуана; терпеливо
                  Ему повиновался мой герой,
                  Забавной озадаченный игрой.


          96



                  Красавица с подушек поднялась,
                  Как из пушистой пены Афродита.
                  Перед огнем ее пафосских глаз
                  Тускнели и сапфир и хризолиты.
                  Поцеловав руки ее атлас
                  И край ее одежды, деловито
                  Ей что-то евнух на ухо сказал
                  И жестом на Жуана указал.


          97



                  Ее движений, голоса и стана,
                  Подобных совершенству божества,
                  Подробно я описывать не стану -
                  Бессильны тут сравненья и слова;
                  Притом у вас из зависти к султану
                  Могла бы закружиться голова,
                  Когда бы описанье вышло живо...
                  А посему молчу красноречиво!


          98



                  Ей было лет, пожалуй, двадцать семь
                  Преклонный возраст для ее народа!
                  Но есть краса, которую совсем
                  Не искажают годы и природа.
                  Мария Стюарт, как известно всем,
                  Блистала красотой такого рода,
                  Нинон Ланкло уже седой была,
                  А подурнеть до смерти не смогла!


          99



                  Девицы в одинаковых нарядах
                  (Так евнух нарядил и Дон Жуана)
                  Ловили волю царственного взгляда,
                  Как нимфы, окружавшие Диану.
                  (Сие сравненье углублять не надо.
                  И я его отстаивать не стану.)
                  Как я уже сказал, Гюльбея, встав,
                  Им знак дала, на двери указав.


          100



                  Прелестный рой покорно удалился.
                  Жуан стоял, дыханье затая,
                  И приключенью странному дивился.
                  В какие - то волшебные края,
                  Ему казалось, он переселился,
                  Где чудеса реальны... (Лично я
                  Никак не вижу смысла в скромном даре
                  Известного нам всем "nil admirari"*).

                  {* "Ничему не удивляться" (лат.)}


          101



                  "Не удивляться ничему на свете -
                  Наука благоденствия для всех!"
                  (Увы, я знаю, Мерри, речи эти;
                  А в текстах Крича сомневаться грех.)
                  Гораций эту истину отметил,
                  А Поп - пересказал ее для всех.
                  Но если б удивляться мы не стали,
                  Ни Попа б мы, ни древних не читали.


          102



                  Баба велел Жуану не зевать,
                  Приблизиться, и преклонить колено,
                  И ножку госпожи поцеловать;
                  Но гордый мой герой вскипел мгновенно,
                  Ужасно заупрямился опять
                  И негру заявил весьма надменно:
                  "Я туфель не целую никому -
                  Пожалуй, только папе одному!"


          103



                  Баба сказал: "Напрасно я учу
                  Тебя добру - с тобою сладу нету
                  Послушай! Я с тобою не шучу!"
                  "Да я самой невесте Магомета
                  Поцеловать туфли не захочу!"
                  (Пойми, читатель, силу этикета:
                  Король и мещанин, мудрец и плут
                  Его законы знают и блюдут!)


          104



                  Он, как Атлант, был тверд и несгибаем,
                  Не слушая потока гневных слов;
                  В его груди бурлила, закипая,
                  Кастильских предков пламенная кровь,
                  И, гордо честь отцов оберегая,
                  Он жизнью был пожертвовать готов.
                  "Ну, - молвил негр, - с тобою просто мука!
                  Не хочешь ногу - поцелуй хоть руку!"


          105

